Интернет-журнал CigarTime.ru представляет новый рассказ Милы Тумаркиной.
Мила — талантливый писатель, филолог и сценарист, чья проза находит отклик у самых разных поколений. Её тексты — это искренняя рефлексия о жизни, любви и человечности, написанная современным и понятным языком. Для нас особенно ценно, что Мила — настоящий знаток, поклонница сигар и колумнист авторского блога интернет журнала.
Мила Тумаркина
«КВАНТОВАЯ ЗАПУТАННОСТЬ»
Дом на Чистых прудах был старым, молчаливым аристократом.
Его штукатурка местами облупилась, открывая кирпичную кладку, словно проступающие сквозь пудру морщины.
Но в его высоких потолках, в дубовых парадных дверях и в замысловатой лепнине еще жила память о другом времени.
Квартира Анны Алексеевны занимала почти весь этаж — пять комнат, выстроенных в анфиладу. История квартиры была слоистой, как осадочная порода.
Когда-то вся она принадлежала прабабке Анны Алексеевны, Екатерине Петровне, из рода Оболенских.
Смышлёная барышня, увлечённая модными тогда физическими опытами, в 1910 году отбыла в Париж «на стажировку» и, благоразумно оценив обстановку в родной стране, не вернулась. Квартира была национализирована и начала свою долгую странную жизнь.
В годы уплотнений её перекраивали, как лоскутное одеяло. В бывшей гостиной поселили семью пролетариев, в столовой — двух инженеров, в кабинете — партийного работника. От прежних хором бывшим владельцам оставили лишь крошечную комнатёнку за кухней, где доживала свой век горничная, верная прежним господам.
Кого тут только не было: чекисты сменялись наркомами, те — семьями военачальников.
Стены, видевшие балы и салонные споры, впитывали запах махорки, слушали патефон и треск радиоприёмников.
В конце 1940-х государству понадобились умы для создания «ядерного щита». Дед Анны Алексеевны, Владимир Васильевич, физик-теоретик, чьи работы высоко ценил сам Курчатов, получил от государства не орден и не дачу, а то, в чем остро нуждалась его большая семья, — жилплощадь.
Выбор пал на эту самую квартиру в центре Москвы. Её расселили, перегородки снесли, и сквозь облупленные обои проступили контуры прежней жизни: лепнина, печные изразцы, дубовые двери.
Так квартира, отнятая у дворянки-физика, спустя четыре десятилетия вернулась к физику-академику.
Ирония судьбы не ускользнула от Владимира Васильевича. Переступая порог, он якобы сказал:
— Наука — дама своенравная, господа. Но всегда возвращается на круги своя…
Девяносто третий день рождения Анна Алексеевна встретила с одним-единственным букетом. Чуть подвядшие по дороге ромашки принесла девочка из собеса, вместе с продуктами. Раньше, в этот день, дверная ручка звенела без умолку: белые хризантемы от выпускников, алые гвоздики от коллег, нежные тюльпаны от детей и внуков, алые розы от мужа.
Теперь телефон молчал, а квартира на Чистых прудах, некогда наполненная гомоном и смехом, затихала, как огромная, идеально вычищенная физическая лаборатория после опытов.
Анна Алексеевна жила в этой квартире одна, как когда-то ее прабабка. Но та жила в ожидании балов и приёмов, а Анна Алексеевна — в ожидании шагов на лестнице, в бывшем кабинете мужа.
Она использовала только кабинет, где стояли её кресло, книжные шкафы и узкая кровать.
Остальные комнаты, заставленные мебелью разных эпох, были наглухо зашторены и медленно умирали в тишине.
На прикроватном столике, в серебряной рамке, темнел старый снимок. Молодой мужчина в военной форме с инженерными эмблемами на петлицах смотрел чуть в сторону, с легкой, уверенной улыбкой.
Михаил. Муж. Крупный конструктор, один из тех, кто создавал крылья для новых, стремительных машин.
Он погиб на испытаниях, когда им обоим не было и сорока. Случилось это так давно, что сама смерть стёрлась из её памяти. Порой Анна Алексеевна с удивлением ловила себя на мысли, что не помнит — был ли у неё вообще муж, или это всего лишь сон, который снился кому-то другому. И только двое взрослых, почти 60- летних людей — её дочь и сын напоминали об этом.
Но привычка разговаривать с мужем — осталась. Она поворачивалась к портрету, поправляя одеяло.
— Ну, Миш, — говорила она тихо, — опять осень. Снег тает, грязь по колено. Ты всегда говорил, что осень— время новых расчётов…
Или, глядя в окно:
— Опять эти голуби на карнизе. Совсем обнаглели. Все обосрали. Ты бы их распугал, у тебя голос был громкий…
Это были не слезы, не жалобы, просто беседа — ровная, привычная, как тиканье часов.
С ним она могла обсуждать всё: погоду, новую задачу для Тима, свои болячки. И бессонницу. В этих разговорах он был живее, чем все, кто приходил к ней в реальности.
Её день рождения начался с тишины, нарушаемой лишь боем напольных часов в гостиной.
Анна Алексеевна сидела в своём любимом кресле, смотрела в окно и напоминала сосуд , из которого постепенно выпускают давление. Жизнь становилась менее плотной . Исчезали друзья, ученики, родственники.
Дети, внуки и единственный правнук звонили редко, их визиты были короткими, дежурными.
Она ловила их взгляды, скользящие по стенам, по паркету, по резным потолкам. Они приносили что-нибудь из прежде любимого ею, и перекинувшись несколькими ничего не значащими фразами, уходили, ссылаясь на неотложные дела.
Единственным живым человеком в её орбите была Ирма, соседка. Женщина лет сорока, с усталыми глазами и тихим акцентом поволжской немки.
Ирма жила этажом ниже, в квартирке , предназначенной когда-то прислуге. Они её снимали со своим мужем Рудольфом, но теперь она одна тянула и дом ,и детей.
Муж Ирмы уехал в Германию, «на разведку», бросив на прощание:
— Жди, может, вернусь, ещё не решил окончательно…
Его вещи, аккуратно сложенные, хранились у Анны Алексеевны. В доме соседки не было места. Ирма работала в кофейне, и её дети-двойняшки, Тимур и Лиза после школы приходили обедать к «бабушке Ане», как они её называли.
Дети были ещё в школе, когда Ирма, запыхавшись, проскользнула в прихожую.
— Анна Алексеевна, Тимка вам привет передавал. Вчера пятёрку принёс! А теперь трясётся из-за олимпиады…
— Зря трясётся, — ворчала старуха.
— Знания в голове носят, а не трясут ими, где ни попадя… А Лиза?
— Лизка ваши задачки под подушку кладёт, говорит, во сне лучше запоминаются.
С Ирмой Анна Алексеевна говорила. По-настоящему. Не о погоде и болезнях, а о жизни, о ее законах, подчас несправедливых и странных законах сохранения энергии.
Она поддерживала Ирму, давала ей деньги, будто случайно находя их в книге, и учила ее детей физике.
Мальчик, Тимур, Тим, был гениален. Анна Алексеевна, когда-то знаменитый педагог, чьи ученики гремели на всесоюзных олимпиадах, снова чувствовала себя на высоте, объясняя ему физические явления.
Вот ещё вчера Анна Алексеевна смотрела, как Тим корпит над задачей, и видела, что тот зашёл в тупик. Мальчик водил карандашом по бумаге, будто пытался нащупать невидимую нить.
— Не получается?- тихо спросила она.
Тим вздохнул:
— Не понимаю я эту квантовую запутанность.
Как одна частица может мгновенно знать, что происходит с другой, если их разнести по разным концам Вселенной?
Это же невозможно?
Анна Алексеевна откинулась в кресле. Её взгляд упал на дверь , на портрет Михаила на столике.
— Представь себе не частицы, а двух людей, — начала она задумчиво.
— Очень близких. Допустим, это мать и её дитя. Или двое влюблённых, как в старых романах. Они живут вместе, дышат одним воздухом, их жизни так переплетены, что становятся одной жизнью. А потом судьба раскидывает их в разные стороны. Один — на восток, другой — на запад. Тысячи километров между ними….-
Тим перестал вертеть карандашом, слушая.
— И вот, — продолжала Анна Алексеевна— тот, кто на востоке, внезапно чувствует острую, ни с чем не сравнимую тоску.
Сердце сжимается, будто от удара. Он не знает почему. А в этот самый миг, на западе, его вторая половина закрывает глаза. Навсегда. Связь не оборвалась, понимаешь?
Она просто стала невидимой.
Как червоточина— крошечная, зашитая в ткань мира дыра, короткий путь между двумя точками, которые для остальных бесконечно далеки..
Она помолчала, глядя в окно на огни Чистых прудов.
— Учёные спорят, как это работает. Одни говорят о «жутком дальнодействии», как Эйнштейн. Другие — о тех самых кротовых норах, соединяющих их. Но суть не в этом. Суть в том, что однажды , став единым целым, они уже никогда не смогут стать просто двумя отдельными частицами.
Изменения, случившееся с одной, навсегда определяет состояние другой. Разлука не имеет значения. Расстояние — не помеха, понимаешь?
Тим смотрел на нее восторженно Физика вдруг переставала быть формулой и превращалась в другое, в жизнь, полную и радости и печали,
— Так они и остаются, — тихо закончила Анна Алексеевна,
— эти две запутанные частицы. Разбросанные жизнью. И связь между ними — это не сигнал, не луч света. Это тишина и пустота. Потому что ты — это уже не совсем ты. Ты — это он. Или она.
Она перевела взгляд на портрет мужа, и мальчику показалось, что она говорит не только с ним.
-Вот и вся квантовая запутанность, Тим. Самая прочная связь во Вселенной. И самая одинокая. Тим молчал.
— Интересно? Анна Алексеевна довольно откинулась в кресле.
Мальчик радостно кивал головой.
— И мне до сих пор очень интересно, — говорила она Тимке, а сама думала об их с Ирмой странной связи – двух одиноких женщин, чьи миры случайно столкнулись и образовали новую, устойчивую систему.
Их вечера за чаем стали ритуалом. Анна Алексеевна, отложив в сторону журнал «Наука и жизнь», прислушивалась к знакомым шагам на лестнице.
— Входите, Ирма, чайник как раз закипает,— говорила она, не оборачиваясь.
Ирма входила, принося с собой запах кофе и свежей выпечки. Она разгружала на столе коробку с пирожными из кофейни с любимыми эклерами…
— Анна Алексеевна, вы не представляете, какой сегодня день! Тим получил пятёрку за решение олимпиадных задач! Теперь его кандидатура — утверждена на Всероссийский конкурс по физике!
Только что звонил…
Сказал, что , когда решал, представлял, как ток бежит по проводам, как вы объясняли…
— Закон Ома — это фундамент, Ирма, — говорила удовлетворённо Анна Алексеевна.
— Как таблица умножения. Если Тим его усвоил, то и до квантовой механики дорога ему открыта.
Меня больше беспокоит Лиза… Она боится задач, беда…
— С Лизой сложнее, гуманитарий, как я.
Но замечаю, что после ваших занятий она становится другой. Недавно сказала мне:
— мама, мир подчиняется законам, а не хаосу. Хаос приносят люди.
Я удивилась очень. Она начала что-то понимать… Это… это очень успокаивает.
Анна Алексеевна наливала чай в тонкие фарфоровые чашки.
— Законы понять возможно, да.
А вот люди… С людьми всегда сложнее. Да Бог с ними, с законами.
Лучше расскажите, как прошёл ваш день?
Ирма садилась, руки складывала на коленях, будто на исповеди. Говорила тихо, жалуясь на хозяина, на скудные чаевые, на спину, что ныла к ночи. И что мечтает когда-нибудь скопить на свои курсы кондитеров. Анна Алексеевна слушала, кивая:
— Он пишет, — вдруг выдохнула Ирма, глядя в стол,-
— Прислал открытку.
— Может, вернусь. Жди
Анна Алексеевна с удивлением смотрела на соседку:
— Решит — приедет.
Не решит — и не надо.
Ты не вокзал, чтобы поезда ждать. ….ждать человека, который сам не знает, что хочет, это ненужная роскошь.
А главное — ждать и надеется-не физическое состояние, Ирма, — продолжала она.
— Это отсутствие вектора. У вас есть энергия, сила, желание.
Направьте их хотя бы на ваших детей, на себя, в конце концов.
Вы же красавица и умница.
Ирма улыбалась, и в её усталых глазах появлялась надежда. Эти беседы были для неё спасением — целым миром, где царил порядок и ясность.
Анна Алексеевна чувствовала большее родство с Ирмой и её детьми, чем со своими кровными.
В последнее время визиты родственников стали для Анны Алексеевны особым видом пытки. Они входили и ей казалось, что у них уже были свои ключи от ее жизни.
Они приходили к ней всегда только вдвоём и заполняли собой всю тишину кабинета.
Тело сына Владимира большое, неуклюжее , неловко располагалось на краю стула, а дочь, Светлана, оставалась стоять, скрестив руки на груди.
Её взгляд оперирующего хирурга методично скользил по стенам, по книжным шкафам, оценивая, замеряя, взвешивая.
И начинался допрос. Только они называли это «беседой».
— Мама, ты не забываешь принимать таблетки?— голос Владимира был громким и нарочито медленным, каким говорят с глухими или с ненормальными.
Она молчала.
— Анна Алексеевна, вы помните, какое сегодня число?— вступала Светлана, и в ее тоне она неожиданно распознавала фальшивую сладость, за которой пряталось раздражение.
Анна Алексеевна все помнила.
И не только число, но и то, что ровно 54 года назад в этот день запустили первый спутник.
Они задавали вопросы, но не слушали ответов. Их интересовало не её состояние, а подтверждение их правоты. Им нужны были какие-то улики… может, её неадекватности?
Каждая её забывчивость — а кто в девяносто три не бывает забывчив? — встречалась ими с плохо скрытым ликованием.—
-Вот видишь,— перешёптывались они, будто она их не слышала, -опять про Мишу бормочет. Уже пятьдесят лет, как нет никакого Миши..
Анна Алексеевна сидела в своём кресле, сгорбившись, стараясь дышать тише. Она чувствовала себя старой и затравленной. Ловила их взгляды, которые пересекались над ее головой — быстрые, деловые, полные взаимного понимания.
Они говорили о ней, но не с ней.
Кем она была для них? Проблемой, препятствием на пути к чему-то им особенно нужному?
Самое страшное было в том, что сквозь их лица, как сквозь дымку, она видела тех самых детей — маленького Вову с разбитой коленкой, который бежал к ней, ища утешения, Свету, заучивающую у окна стихотворение Пушкина.
Их совместные весёлые ёлки, поездки в Крым на каникулах.
Эти призраки были невыносимы. От них сжималось сердце острой, физической болью. Она хотела крикнуть:
— Да кто вы такие? Куда делись мои дети? Что вы с ними сделали?
Но она не кричала. Она лишь сжимала в коленях свои тонкие, прозрачные пальцы и смотрела куда-то в пространство перед собой, туда, где на столике стоял портрет мужа и молчала.
Молчание было единственной крепостью, что у неё оставалась.
И они методично, визит за визитом, разрушали её.
Ясности не было и в редких визитах Рудольфа, бывшего мужа Ирмы.
Он появлялся внезапно, всегда с одним и тем же театральным жестом — маленькой, изящной коробкой печенья от того же самого кондитера, где работала Ирма.
Звонок нарушил тишину дня. Анна Алексеевна, вздохнув, бросила взгляд на дверь.
На пороге стоял он — подтянутый, в дорогом пальто, с виновато-наглой улыбкой.
— Анна Алексеевна! Разрешите поздравить? Вам лет этак… пятьдесят? -кокетничая говорил он, -не больше— и протягивал коробку.
— А я к вам ненадолго, забрать костюм. Решаю дела в Берлине, знаете ли. Может, ещё вернусь. Не решил.
— В Берлине? — Анна Алексеевна села в кресло, глядя на него поверх очков.
— Интересно, они там уже разучились делать нормальный штоллен? Или вы по-прежнему думаете, что коробкой бисквитов можно оплатить хранение чужой жизни?
Если так, не трудитесь.
Ваш компас, как всегда, сбит.
И на пятьдесят, и на девяносто три…
Рудольф нервно смеялся ,входил, бросая быстрый, оценивающий взгляд на анфиладу комнат.
— Как тут у вас… уютно, просторно.
Настоящая московская классика. -вы несправедливы ко мне, Анна Алексеевна, всегда так язвительны…Это просто знак внимания. От чистого сердца..
— Сердце — нелинейная система, Рудольф, —
Анна Алексеевна все также невозмутимо смотрела поверх очков:
— Его состояние нельзя описать простой линейной функцией «пришёл-ушёл-принёс печенье». Ваши вещи заждались.. Не задерживайтесь…
Он копошился в прихожей, потом, прощаясь, говорил:
— Скажите Ирмочке… Скажите, что я… что я приду…Потом.
Дверь закрывалась. Анна Алексеевна подходила к коробке с печеньем, брала её и, не открывая, относила на кухню — детям Ирмы.
Эта маленькая, горькая комедия повторялась раз за разом, и с каждым разом Анна Алексеевна все яснее понимала, кто в этой жизни является постоянной величиной, а кто — случайной погрешностью.
Именно эта ясность и не давала ей покоя, когда в дверь без стука вошли её сын и дочь с какими-то бумагами и огромным букетом роз. Их лица были странные… они не смотрели ей в глаза.
— поздравляем, мама—дружно запели они, — у нас сегодня серьёзной разговор. Мы подумали, — Владимир замялся…Светлана решительно взяла инициативу в свои руки.
— Мама, ты не справляешься. Мы обеспокоены. Долго думали и решили… Подпиши тут, это для твоего же блага…
Она долго читала документы. Это было заключение о недееспособности.
Ходатайство об опеке. Все было чисто, грамотно. Её разум, все ещё острый, был объявлен бракованным.
Она попыталась возразить, привести аргументы, но они смотрели на неё с жалостью и нетерпением, как на ребёнка, бормочущего невнятные формулы.
Анна Алексеевна посмотрела на них — медленно, внимательно. Потом отодвинула папку.
— Уходите.
Её увезли в тот же день.
Она сидела на кровати в интернате, сложив руки. Слушала, как за стеной плачет старик, и смотрела в зарешеченное окно. Она не шевелилась, когда санитарка грубо переворачивала ее, чтобы переодеть. На прикроватной тумбочке стоял портрет в серебряной раме и лежал задачник по физике Ньютона. «Математические начала натуральной философии»
Интернат был центром нарушенных законов мира.
Здесь царил хаос.
В палатах бредили старики, и ходили по пустым тесным коридорам, смотря на мир
выцветшими от старости глазами.
Анна Алексеевна жила там, как в прозрачном, но невероятно прочном коконе.
Её разум был чист и ясен.
Она мысленно решала сложнейшие задачи, вспоминала лекции, читала монологи о природе времени.
И наблюдала за своим существованием, как астроном наблюдает за хаотичным движением небесных тел, пытаясь вывести скрытую логику.
Однажды, глядя на санитарку, которая переодевала плачущую старушку, Анна Алексеевна мысленно сформулировала новый закон: «Количество душевной боли обратно пропорционально качеству ухода».
В интернате, среди стариков и равнодушных сиделок, она жила внутри себя. Сидя у окна, она вспоминала лицо Ирмы, смех её детей, вкус их общего чая с крендельками. Она много думала о том, что родство — это не кровь, а тихая радость. Она появляется, когда слышишь на лестнице лёгкие, спешащие именно к тебе шаги.
Анна Алексеевна сидела у окна в общей комнате, смотрела на унылый двор. Где-то там, за стенами, Тим решал задачу, которую она ему подкинула на прощание. Где-то Ирма несла детям эклеры из кофейни. Где-то искал лучшей жизни Рудольф.
И в её квартире на Чистых прудах звенели чужие голоса.
Анна Алексеевна закрыла глаза. Она представила себя не частицей, а полем.
Невесомым, невидимым, но существующим.
Поле не может быть изолировано. Оно проникает сквозь стены, сквозь расстояния, сквозь время. Оно связывает электроны в атоме, планеты -в системе любящих друг друга людей. Ее мысль, ее знание, её тихая любовь к мальчику-вундеркинду и его матери – это и была ее настоящая, неуничтожимая субстанция.
Она жила теперь внутри себя— в тишине, где слышались лишь шаги Ирмы на лестнице и запах корицы. Всё остальное было просто шумом.
И в этой формуле, выведенной в тишине безумного мира, была её единственная и окончательная победа.
Мила Тумаркина
Специально для АВТОРСКОГО БЛОГА на CIGARTIME ©
БУДЬТЕ ПЕРВЫМИ! ВСЕ АНОНСЫ ПУБЛИКАЦИЙ — НА НАШЕМ TELEGRAM КАНАЛЕ
