Интернет-журнал CigarTime.ru продолжает публикацию нового рассказа Милы Тумаркиной.
Мила — талантливый писатель, филолог и сценарист, чья проза находит отклик у самых разных поколений. Её тексты — это искренняя рефлексия о жизни, любви и человечности, написанная современным и понятным языком. Для нас особенно ценно, что Мила — настоящий знаток, поклонница сигар и колумнист авторского блога интернет журнала.
Мила Тумаркина
СИНЯЯ ТЕТРАДЬ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Теплоход был именно таким, как они и ожидали: потёртый, но чистый, с запахом хлорки и жареного лука. Пассажиры — пожилые пары, редкие молодые бэкпекеры с рюкзаками и одна шумная семья с ребёнком. Каюта казалась клеткой с двумя узкими койками, будто нарочно отодвинутыми друг от друга.
Первый день они отыграли спектакль под названием «Мы ещё шутим!». Подкалывали друг друга над меню («Судак по-монастырски — это, видимо, судак, который постился»), над экскурсоводом с микрофоном, орущим про «жемчужину Верхней Волги».
Вечером стояли на палубе, смотрели, как берега, усыпанные дачами и соснами, медленно проплывают мимо, как в немом кино. Казалось, они играют в спектакль под названием «Счастливая пара».
И играют, кстати, неплохо. Молчание было густым, липким, как волжская вода в затоне. На второй день, пока Лена была на экскурсии в Мышкине («город мыши!» — кричал экскурсовод), Марк, роясь в тумбочке в поисках розетки, нашёл в самом дальнем углу под стопкой старых журналов обычную школьную тетрадь в синей обложке.
Открыл из любопытства. На первой странице было аккуратным, безличным почерком написано: «Марк. Думает о Кате. Сравнивает её запах с запахом жены. Жена пахнет стиральным порошком и усталостью. Катя пахнет духами и молодостью. Он боится, что Лена что-то узнает, и одновременно хочет, чтобы она узнала. И чтобы мучилась».
Марк ахнул, как от удара. Страх, острый и ледяной, пронзил его насквозь. Он швырнул тетрадь в угол, словно она была раскалённой. Бред. Галлюцинация. Усталость. Лена вернулась, нагруженная сувенирными мышами. — Смотри, какой смешной! — тыкала она ему в лицо керамической фигуркой.
Он молчал. Потом не выдержал, подошёл, поднял тетрадь. — Посмотри на это. Она прочла. Лицо её стало каменным. Потом она рассмеялась — резко, неестественно. — Что за дурацкая шутка? Это ты написал? Хочешь проверить меня? — Я?! — взорвался он.
— Я только нашёл! Ты сама, что ли придумала, чтобы вывести меня на чистую воду? Они кричали, перебивая друг друга, тыча пальцами в злосчастный листок. Внезапно Лена вырвала тетрадь, перелистнула страницу. Там был уже другой текст: «Лена. С Василием Петровичем ей спокойно.
Он не ждёт от неё чувств, только тело. Она презирает его потные ладони и благодарна за это. Она ненавидит эту каюту, этот пароход, и скучает с мужем рядом. Мечтает о своей квартире, купленной на деньги начальника., где бы жила одна.
В воздухе повисла тишина, густая, как туман над рекой. Все их тайны, все грязные, мелкие мысли лежали на бумаге, как вскрытые скальпелем внутренности. — Это неправда, — прошептала Лена, голос её дрогнул. — Это… какая-то чушь. — Конечно, неправда! — горячо согласился Марк — Кто-то больной пошутил.
Они были едины в этом порыве — объединиться против внешнего, невидимого, писавшего эти строки в простой ученической тетради.. Вместе они выскочили на палубу. Была ночь, пароход плыл мимо тёмного, безлюдного берега. Марк размахнулся и швырнул тетрадь за борт.
Она мелькнула в свете бортового огня и бесшумно исчезла в чёрной, маслянистой воде. — Всё, — сказал она, тяжело дыша,— Конец,- вторил ей Марк. Они вернулись в каюту, не глядя друг на друга. Легли спать, отвернувшись. Между ними лежала невидимая, холодная река. Они лежали в темноте, спина к спине, разделённые не просто узкой койкой, а целой пропастью лет и невысказанного.
Марк, уставившись в потолок, где отражение воды плясало тревожными бликами, молчал. Лена смотрела в иллюминатор на убегающий берег. И вдруг, сквозь запах речной сырости и старой обивки, ей ясно вспомнился запах горячего асфальта, полыни и моря. Анапа. Девяносто второй год. Лето после института. Марк, — прошептала она в темноту, не ожидая ответа. — Помнишь Анапу? У Генки?
Он вздрогнул. Тишина сгустилась, стала тягучей, и в ней ожило давно забытое. Им было по двадцать два. Денег хватило только на билеты до Анапы, где у Марка служил друг Генка. Они жили не в отеле, а в армейском вагончике на задворках части. Вагончик раскалялся днём, как консервная банка, а по ночам в щели свистел солёный ветер. Спали на узкой, скрипучей койке, притворявшейся диваном.
Они ничего не имели. Но имели всё. Утром он бегал на рынок за арбузом и чебуреками. Она варила кофе на крошечной газовой горелке. Кофе выходил горьким, с песчинками, но он был самым вкусным на свете. Потом они шли на дикий пляж за забором части, загорали на старом армейском покрывале, и он мазал её спину дешёвым, липким, пахнущим кокосом маслом. — Ты обгоришь, дурачок, — смеялась она, видя его красные плечи. Он был белокожим, не то, что она- смуглая, как цыганка. — Зато у тебя спина, как у русалки, — говорил он, целуя её между лопаток.
Днём они гуляли по набережной, считали мелочь на одну порцию кукурузы или стакан кваса, делили пополам. Вечером пили «Буратино» с Генкой и его сослуживцами, пели под гитару, и Марк, пьяный от дешёвой газировки и счастья, смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в этой тёмной и тёплой южной ночи.
В вагончике было душно. Они спали, сбросив простыню, обнявшись, кожа к коже, липкие от соли и счастья. Он шептал ей в темноте сквозь сон: «Я тебя люблю. Я всегда буду любить. Как ты меня будешь любить, – спрашивала она, счастливая. – Жизненно, утверждал Марк. До конца. До земляного холмика». И они смеялись. Она верила. Это было не обещание, это был факт, такой же неоспоримый, как шум прибоя за окном.
Любовь разливалась в них океаном. Она была в том, чтобы отдать ей последний чебурек. В том, чтобы тащить на себе через весь пляж рваный матрас, чтобы ей было мягче лежать. В том, чтобы молча держать её за руку, когда она плакала.
Она была в этом вагончике, в этой нищете, в этой абсолютной, бесшабашной уверенности, что они — это «мы», против внешнего невидимого, писавшего эти строки в простой ученической тетради.
— Куда это всё делось?— голос Лены прозвучал хрипло, как будто ей пришлось расчищать горло, заросшее годами молчания. — Где мы? Куда ушли? -Марк долго не отвечал.
Потом сказал в темноту, и его голос был плоским, безжизненным: — Они доплыли до Москвы. Купили квартиру. Ходили на работу. Копили на ремонт. Ссорились из-за кредитов. Платили по счетам. Засыпали у телевизора. Он сделал паузу. — Они умерли, Лена. Постепенно. И никто не заметил. Даже они сами.
Она закрыла глаза. Перед веками снова стоял тот вагончик, то море, тот смешной, красный от солнца мальчик, который был её мужем. И тишина после его слов была страшнее любой записи в мистической тетради. Потому что тетрадь лишь констатировала смерть. А он только что произнёс надгробную речь. «Я тебя разлюбил», Марк посмотрел на неё.
И в его глазах не было уже ни страха, ни злости. Была лишь решимость человека, который, наконец, нашёл на карте точку, откуда можно сойти. Не в Анапу. Не в прошлое. А просто — сойти. В тишину. В зелёную, безличную чащу на берегу, где не пахнет ни стиральным порошком, ни чужими духами. Где пахнет только сырой землёй и свободой. Утром тетрадь лежала на столике. Сухая. Та же синяя обложка. Они не вскрикнули. Страх сменился животным ужасом. Лена осторожно дотронулась до обложки, открыла.
На новой странице было написано: «Сейчас он думает, что сходит с ума. Она надеется, что это сон. Оба молчат, потому что слова подтверждают написанное. Ложь стала их языком. Правда-теперь им враг».
Марк вдруг встал. Лицо его было странно спокойным. — Всё, — сказал он тихо, но уже совсем не так, как вчера. — Хватит. Он взял тетрадь, вышел. Лена, оцепенев, поплелась за ним. На палубе грелись на слабом солнце пассажиры. Кто-то обсуждал вчерашние мышиные музеи, кто-то — политику.
Экскурсовод по репродуктору вещал о красотах волжских просторов. Жизнь текла своей медленной, беззаботной рекой. Марк подошёл к самому борту. Он не стал ничего бросать. Он посмотрел на приближающийся зелёный, пустынный берег, на коряги, выбеленные водой. Потом перекинул ногу через перила. — Марк,— крикнула Лена, но в её голосе не было ужаса, лишь какая-то глухая надломленность. Он обернулся, посмотрел на неё. Взгляд был пустым, как вода за кормой. В нём не было ни любви, ни ненависти, ни даже упрёка. Была лишь окончательная, бесповоротная усталость. — Прощай, Лена.
И спрыгнул. Всплеск был негромким. Пароход шёл на малом ходу. Кто-то из пассажиров вскрикнул: «Человек за бортом!». Засуетились. Раздался свисток. Но Марк уже плыл. Не к пароходу, а прочь от него, к тому чужому, безликому берегу. Вода приняла его глухим объятием. Он вынырнул, откашлялся, и продолжал неуклюже грести к удаляющемуся берегу, к той самой точке, откуда только что отчалила «Лунная соната-2».
Теплоход казалось, на мгновение замер в нерешительности, а затем с его борта резко спустили на воду ярко-оранжевую шлюпку. Мотор взревел, и лодка, разрезая рябь, устремилась к темной точке. Лена, не отрываясь, смотрела с верхней палубы. Сердце её не колотилось, в горле не стоял ком. Была лишь леденящая ясность.
Она видела, как шлюпка настигла его. Видела, как он, держась за борт, что-то яростно кричал спасателям, размахивая свободной рукой. Жест был не молящим, а отталкивающим. Он не хватал протянутые руки, а отбивался от них. Дистанция была слишком велика, чтобы рассмотреть его лицо, но в самой пластике движений — в резком взмахе, в откинутой назад голове — читался не крик о помощи, а отчаянное, окончательное «отстаньте».
Спасатели в ярких жилетах склонились над ним, их фигуры слились в один напряжённый узел. Переговоры длились несколько минут. Теплоход почти остановился, развернувшись лагом к месту действия. Потом что-то изменилось. Спасатели выпрямились. Один из них что-то крикнул, сделав отмашку рукой.
И Лена увидела, как они… перестали тянуть его в лодку, просто сидели и смотрели на него. А он, сделав последний, решительный взмах рукой, развернулся и поплыл. Не к шлюпке. К противоположному берегу.
Лодка с людьми в оранжевом кружила на месте ещё с минуту, будто проверяя его решимость. Затем мотор снова взревел, и шлюпка развернулась, оставив его одинокую тёмную фигуру в холодной воде, и направилась обратно к пароходу. Этот момент —возвращения спасателей без него был страшнее самого прыжка.
Лена долго стояла у перил и смотрела. Она видела, как он выбрался на илистый откос. отряхнулся, и не оглянувшись на судно, зашагал вверх, к лесу. Скоро его поглотила чаща. Он ушёл. Не с теплохода. От них. От всей лжи, которая, оказалось, была единственным цементом, скреплявшим их жизнь.
Лена почувствовала, как под ногами снова забулькали винты. «Лунная соната-2» медленно развернулся носом вниз по течению, к Москве. Лена продолжала смотреть, пока берег с одинокой фигурой не превратился в тонкую тёмную полоску, а затем и вовсе не растворился в сумерках. Пароход вёз её в Москву. И в этой новой, оглушительной тишине было одно странное знание: они выиграли, выбрав каждый свою правду. Лена стояла у перил и смотрела.
Пароход дал протяжный, тоскливый гудок и, не останавливаясь, поплыл дальше, к следующему причалу, к следующей экскурсии. Экскурсовод продолжал вещать: «А сейчас мы проплываем мимо знаменитых…» Лена опустила глаза. На поручне перед ней, в лужице от конденсата, лежала мокрая, разбухшая тетрадь в синей обложке. Последняя страница была открыта.
Там было всего одно предложение, написанное ровным, безличным почерком: «И теперь она осталась одна. И это правда».
Она не стала её трогать. Она смотрела, как берег, с которого исчез муж, медленно тает в серой дымке, становясь частью бесконечного, равнодушного пейзажа.
Читать СИНЯЯ ТЕТРАДЬ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Мила Тумаркина
Специально для АВТОРСКОГО БЛОГА на CIGARTIME ©
БУДЬТЕ ПЕРВЫМИ! ВСЕ АНОНСЫ ПУБЛИКАЦИЙ — НА НАШЕМ TELEGRAM КАНАЛЕ
