Сигарный интернет-журнал публикует финальную главу повести Милы Тумаркиной «Неизвестная из Сены». Читайте ранее опубликованные Пролог , Первую часть, Вторую часть , Продолжение #1 и Продолжение #2 этого литературного произведения.
Мила Тумаркина
НЕИЗВЕСТНАЯ ИЗ СЕНЫ (Маленькая повесть)
ОКОНЧАНИЕ
Асмунд Лаэрдал не знал, сколько прошло времени. Ему казалось — мгновение. Но прошло пять лет. Пять лет он жил этой улыбкой. Пять лет он вкладывал в неё всё: деньги, время, себя.
Он не замечал, как рушится его жизнь. Фабрика работала вполсилы, заказы уходили к другим, сотрудники уходили один за другим. Счета пустели, кредиторы звонили каждый день. Его имя больше не связывали с успехом — только с одержимостью.
Жена сначала терпела. Смотрела, молчала. Пыталась вернуть его — ставила еду, звала к ужину. Но он не слышал. Иногда стояла в дверях мастерской и видела, как он сидит с лупой в глазах, с резцом в руках, гладит холодный пластик.
Она видела, как он шепчет этой резиновой кукле, как улыбается ей, будто она живая.
И она перестала пытаться. Плакала по ночам. А потом наступил день — и она ушла.
Забрала сына, вещи, себя. Оставила его с его одержимостью. Он не заметил, не заметил тишины, которая стала глубже. Не заметил, что сын больше не зовёт его, чтобы послушать его рассказы о жизни. Асмунд видел только её — ту, что улыбалась ему с фотографии.
Женщины уходят, когда их перестают видеть. Когда мужчина привыкает к их дыханию, к их шагам, к их рукам. Они уходят не потому, что разлюбили, — потому что устали быть невидимыми. Их голос тонет в шуме чужих мыслей, а их присутствие становится фоном. Они уходят, как вода, которая находит другую дорогу, когда её не замечают. И не возвращаются. Потому что любовь не терпит привычки. Потому что любовь — это не когда ты уже есть, а когда тебя замечают каждый день, как в первый.
Она ушла от Асмунда — как вода уходит в песок, оставив с его манекеном, который ещё не был готов. Он не заметил. Он видел только её — ту, что никогда не уйдёт. Ту, что всегда будет ждать. Ту, что не требует внимания.
Потому что она — просто гипс, просто резина, просто улыбка, которая не устаёт быть невидимой. Долги росли, как вода в прилив. Он продал фабрику, чтобы расплатиться. Не хватило. Продал дом — тот, где пахло морем и детством. Дом, где он был маленьким, где умерла его мать , бабушка, отец.
Переехал в маленькую квартиру, которая не пахла ничем, кроме сырости и одиночества. Там не было моря. Не было прошлого. Была только она — его надежда. Он сидел в тесной комнате, где помещалось только стол, стул и её лицо. Гладил резиновые губы, пальцы дрожали. Шептал: «Я сделаю это. Ты будешь жить». И она улыбалась ему в ответ. Беззвучно. Но он слышал её — в шуме ветра, в шелесте дождя, в тишине, которая заполнила его новую, холодную жизнь.
Наступил май 1960 года. Ставангер – нефтяная столица Норвегии. Первый международный симпозиум по реанимации. Асмунд стоял на сцене, а перед ним — врачи, спасатели, инструкторы. Они смотрели на манекен с её лицом. На улыбку, которая не менялась десятилетиями. Она была идеальной.
Не пугающей, а успокаивающей. Реалистичной, мягкой, живой. Кто-то подошёл первым, коснулся её щеки. Резина была тёплой — как живая кожа. Кто-то запрокинул её голову, зажал нос, сделал вдох — и выдохнул в её рот.
Страх ушёл. Она не боялась смерти. Она улыбалась ей. Другие подходили следом. Касались её губ, делали вдох, нажимали на грудную клетку. Их руки запоминали ритм — ровный, как дыхание моря. Они спрашивали: «Annie, are you OK?» ( Анна, ты в порядке?)— и она молчала.
Она всегда была в порядке, она не боялась смерти. И они все тоже перестали бояться.
Асмунд смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Не радость — слишком громкое. Не облегчение — слишком тихое. Он чувствовал, как боль, которую носил пять лет, отпускает. Как будто она сама, улыбнувшись, сказала ему: «Я здесь. Я жива. Ты сделал это».
И она ушла в мир. В учебные классы, в больницы, на курсы первой помощи. Её касались миллионы рук, в неё дышали миллионы ртов. Она стала символом, надеждой, улыбкой.
В 1987 году её имя прозвучало в песне: «Annie, are you OK?» Майкл Джексон не знал, кто она. Он просто слышал вопрос, который задавали ей миллионы, и сделал его музыкой.
И теперь весь мир спрашивал её, не зная, что спрашивает её. Но задолго до этого, ещё в 1934 году, Владимир Набоков уже говорил с ней. Сидел в «чёрном мире, давно опустелом», смотрел на «белую маску» и писал:
«Торопя этой жизни развязку,
не любя на земле ничего,
всё гляжу я на белую маску
неживого лица твоего.
В без конца замирающих струнах
слышу голос твоей красоты.
В бледных толпах утопленниц юных
всех бледней и пленительней ты».
Он спрашивал её:
«Плечи худенькие, молодые,
чёрный крест шерстяного платка,
фонари, ветер, тучи ночные,
в тёмных яблоках злая река».
Набоков искал в ней свою боль, свою потерю. Он знал только её улыбку — «очарованных гипсовых губ».
Многие говорили с ней. Камю, Рильке, Арагон. Врачи, спасатели, студенты. Миллионы людей. Они спрашивали: «Ты в порядке?» — и она молчала. Но её молчание было красноречивее слов. Она была в порядке. Потому что выбрала свободу. Потому что её улыбка была сильнее смерти.
Она не спасла себя. Она спасла их.
Пятьсот миллионов человек обучились на её лице. Два с половиной миллиона спасённых жизней. Каждый раз, когда сердце запускалось снова, когда кто-то делал вдох после остановки — в этом была её улыбка. Её губы, вдохнувшие жизнь в чужие лёгкие.
Асмунд Лаэрдал умер в 1981 году. Сидел на крыльце маленькой квартиры, которая не пахла морем, и улыбался. Он так и не узнал её имени. Не знал, что она была Элоизой Дюваль, что утонула в Сене, чтобы не быть купленной. Что её отец разбил гипс, что Лоренци плакал, снимая слепок. Он не знал ничего.
Кроме её улыбки. Он закрыл глаза, и ему показалось — море дышит рядом. Она дышала вместе с ним — в шуме прибоя, в запахе соли, в тишине, которая стала её голосом. Он умер с улыбкой. Так же, как она.
Он выполнил свою миссию. А она продолжала жить. Она дышала в миллионах чужих губ, она сжималась под миллионами чужих рук и спасала миллионы жизней.
Имя Асмунда Лаэрдала вошло в историю медицины, его манекен стал символом надежды для всего мира. Врачи и спасатели произносили его имя с уважением. Его хвалили, его благодарили, его ставили в пример.
Но он сидел в старости на крыльце своей маленькой квартиры, которая не пахла морем. Он был беден — настолько, что не мог позволить себе нормальной еды. Он был одинок — жена ушла, сын вырос и перестал звонить. Друзья давно забыли о нём.
Он отдал всё — деньги, дом, семью, себя — ради её улыбки. И она жила. А он умирал медленно, в одиночестве, в нищете, в тишине, которая стала его единственным собеседником.
Мы не знаем, жалел ли он. Мы не знаем, смотрел ли он на свои руки — трясущиеся, старые, когда-то создававшие игрушки, а потом создавшие её, — и думал: «Я мог бы быть счастливым.
Я мог бы жить в своём доме у моря, с женой, с сыном, с теплом, которое я разрушил».
Мы не знаем, плакал ли он по ночам, глядя на фотографию маски, и шептал: «Ты стоила этого? Ты стоила всего, что я потерял?»
Или он смотрел на неё и улыбался — так же, как она. Потому что знал: он сделал это. Он дал ей новую жизнь. И даже если он остался ни с чем — он остался с ней.
Мы не знаем, жалел ли он о том, что разрушил свою жизнь. Мы не знаем, было ли ему больно сидеть в пустой комнате и вспоминать море, которое он больше не слышал.
Мы не знаем, снилась ли ему жена, её руки, её молчание, которое стало её последним словом. Мы не знаем, простил ли он себя за то, что не заметил, как она ушла.
Мы не знаем, мог ли он поступить иначе.
Но мы знаем одно: он сделал то, что должен был. Потому что она была его миссией, его одержимостью. И он отдал ей всё — не потому, что хотел славы, не потому, что искал денег. А потому что она была права.
И он знал это. Даже если это стоило ему счастья. Даже если это стоило ему жизни.
Асмунд Лаэрдал назвал свой манекен Resusci Anne.
В переводе с латыни resusci означает «оживлять» или «воскрешать». Поэтому на русский это имя чаще всего переводят как:«Оживленная Анна» «Воскреси Анну».
То есть по смыслу — это именно «Ожившая Анна», имя, которое идеально отражает её предназначение: учить возвращать людей к жизни. Оригинальная маска до сих пор хранится в ателье Lorenzi в Париже.
Четыре поколения семьи Лоренци продолжают делать её копии. Они не знали, что их работа станет дыханием мира. Они просто сохраняли её улыбку.
Элоиза Дюваль. Шестнадцать лет. Ты — бессмертна. Ты — улыбаешься. И когда врачи делают вдох в её резиновые губы, они знают, что целуют победу.
Целуют девочку, которая научила мир дышать, которая выбрала умереть, но не предать себя. Она здесь. В каждом вдохе. В каждой спасённой жизни.
Спи спокойно, девочка.
Ты победила.
Мила Тумаркина
Специально для АВТОРСКОГО БЛОГА на CIGARTIME ©
БУДЬТЕ ПЕРВЫМИ! ВСЕ АНОНСЫ ПУБЛИКАЦИЙ — НА НАШЕМ TELEGRAM КАНАЛЕ
