Сигарный интернет-журнал продолжает публикацию повести Милы Тумаркиной «Неизвестная из Сены». Читайте ранее опубликованный Пролог , Первую часть, Вторую часть и Продолжение #1 этого литературного произведения.
Мила Тумаркина
НЕИЗВЕСТНАЯ ИЗ СЕНЫ (Маленькая повесть)
В тот же день, пока отец сидел в гипсовой пыли и выл в пустой мастерской, в морг на набережной Орфевр вошёл Мишель Лоренци.
Он был мастером-формовщиком — человеком, который делал посмертные маски. Не для денег, не для славы. Он просто умел снимать слепки с лиц, умел сохранять то, что уходит навсегда.
Он делал маски с Гюго, с Жорж Санд, с солдат, с утопленников, с самоубийц. И каждый раз, когда он наносил гипс на мёртвое лицо, он чувствовал одно и то же — пустоту, холод, отсутствие. Мёртвые не улыбаются. У них открытые рты, выпученные глаза, гримасы страха, застывшие навсегда. Даже если человек умер во сне — после смерти мышцы расслабляются, лицо становится чужим, потерянным, как выброшенная маска.
Лоренци приехал, когда доктор Буше позвонил ему:
– Приезжай, тут такое, чего ты не видел. Лоренци усмехнулся, подумал: врёт, старая каналья… столько лет живу и вдруг-не видел…. Но поехал. Скорее, чтоб доказать Буше, что он опытный формовщик, видевший на своём веку тысячи смертей…
Лоренци вошёл в холодный зал, где пахло карболкой и смертью. Буше стоял у стола, накрытого простынёй, и смотрел так, будто видел привидение.
— Смотри, — сказал и откинул ткань.
Лоренци посмотрел на лицо. И всё в нём остановилось. Сердце, дыхание, мысли. Он забыл, кто он, забыл, зачем пришёл, забыл, что вообще существует. Перед ним лежала девочка шестнадцати лет…тёмные волосы, заплетённые в косу, исцарапанные руки, въевшаяся известковая пыль под обломанными ногтями. И на её лице — улыбка. Спокойная, лёгкая, почти незаметная. Улыбка счастья или удивления этому миру.Веки опущены, как у спящей. Губы слегка приоткрыты — не в крике, не в агонии, а в тихом, победном покое.
Она была живой, но мёртвой. Она была спокойной, но её тело лежало на каменном столе.
Лоренци подошёл ближе. Он задержал вдох, боялся, что его дыхание разбудит её. Он увидел ссадины на плечах — глубокие, рваные, как будто она протискивалась сквозь камни. Он понял: она сражалась. Она билась, но за что? за свою свободу? Она раздирала кожу о ржавое железо, а когда поняла, что не сможет убежать, — прыгнула. В воду. Чтобы её никто не купил. И улыбнулась, потому что победила.
Лоренци опомнился… И начал работать. Он смешал гипс — тёплый, текучий, пахнущий извёсткой. Он нанёс его на лицо девочки. Осторожно, как будто она живая, как будто он боялся сделать ей больно. Слой за слоем. Он чувствовал, как гипс схватывается, повторяя каждую линию — закрытые веки, скулы, изгиб губ. Он смотрел, как она исчезает под белой маской, и ему казалось, что она дышит. Казалось, её дыхание согревает гипс, что она спит, а не умерла.
Безумие. Чистое безумие.
Но он не мог избавиться от чувства, что она живая . И все манипуляции с ней — незаконны. Никуда не годятся. Он тяжело дышал, будто он ему не хватало воздуха и при этом плакал. Плакал тот, кто прожил жизнь и знал ей цену. Знал цену смерти, любви и свободы. Срезы катились по его жёстким морщинам, попадая в рот, но он никак не мог остановить их, как бы ни старался сохранить лицо перед хитрой лисой Буше. Будто эта мёртвая девочка открыла какую-то заслонку, глубоко спрятавшуюся у него в груди. И все боли, обиды, вся его тяжёлая жизнь выливалась в этих слезах.
Когда маска застыла, он осторожно снял её. Отделил от лица. И увидел отпечаток — точную копию её улыбки, её покоя, её безмолвного крика о свободе. Мишель Лоренци держал маску в руках и не мог отвести взгляд. Она была идеальной. И… бессмертной.
— Кто ты? — прошептал он. Маска молчала. Улыбалась.
Лоренци снова заплакал, теперь навзрыд. И плевать, что рядом стоял Буше и видел, как он, старый формовщик плачет, как ребёнок. Слёзы текли по его щекам — холодные, как вода Сены. Он не сдерживал их. Он знал: это лицо — самое прекрасное и самое страшное, что он видел в жизни. Прекрасное, потому что оно было настоящим. Страшное, потому что оно улыбалось смерти. Лоренци утёр слёзы, завернул маску в мягкую ткань и , не попрощавшись с Буше, вышел из морга.
Лоренци принёс маску в свою мастерскую и поставил на стол. Не в угол, не на полку — на стол, прямо перед собой, туда, где обычно лежали его инструменты. Он отодвинул резцы, кисти, шпатели, мешки с гипсом — всё, что мешало. Он хотел видеть её. Всё время. Каждую секунду. Он хотел, чтобы она смотрела на него, пока он работает. Чтобы она улыбалась ему, пока он дышит. Чтобы она была там, когда он просыпается, и когда он засыпает, и когда он просыпается посреди ночи от кошмара, в котором она тонет, а он не может её спасти.
Он жил в мастерской. Не просто работал там, не просто ночевал иногда — он жил. Его кровать стояла в углу, узкая, железная, с продавленным матрасом, на котором он спал уже двадцать лет. Рядом — старый шкаф с одеждой, которую он не менял неделями. Печь, в которой он грел воду для гипса и для чая. И стол. И маска. Она стала центром его вселенной. Всё остальное — инструменты, стены, окна, двери — было просто фоном. Она была главным и единственнымм смыслом его жизни.
Каждое утро он просыпался и первым делом подходил к ней. Босиком, в старой рубашке, сонный, ещё не понимающий, где он и который час. Он подходил, откидывал ткань, которой укрывал её на ночь, и смотрел. Смотрел на её лицо. На закрытые веки, которые, как он знал, никогда не откроются. На спокойные, чуть приоткрытые губы, которые, как он знал, никогда не заговорят. На эту улыбку — тонкую, почти неуловимую, живую, которая была сильнее смерти.
Лоренци смотрел на неё, и внутри него что-то замирало. Сердце, дыхание, мысли. Он не дышал, потому что боялся, что его дыхание разбудит её, не двигался, потому что боялся, что она исчезнет, как исчезает утренний туман над Сеной, как исчезает память о тех, кого мы любили и потеряли.
Мы все теряем. Это единственное, чему мы научились по-настоящему. Мы теряем в болезнях, в подвалах, в изменах, в чёрной воде. Мы теряем, когда не встаём между ними и смертью. Когда смотрим в сторону. Когда пьём и молчим. Когда не верим, что они — наше всё. Наша жизнь. Наше счастье. Единственное, что имело смысл. Мы теряем их, потому что мы трусы. Мы слабы. Мы не умеем защищать. Мы любим так, как умеем — слепо, неуклюже, эгоистично. Мы думаем, что любовь — это взять, завоевать, сделать своим. Мы не знаем, что любовь — это отдать. Не завоевать, а сохранить. Не обладать, а защищать. Мы понимаем это только тогда, когда они уходят. Когда холодная вода смывает их улыбку. Когда ночью просыпаемся от того, что не можем дышать, а рядом нет того, кто был много лет и дышал рядом.
Когда смотрим на их лица в последний раз — и видим их такими, какими они были: свободными, бесстрашными, сильными. Тогда мы понимаем: они ушли, потому что мы не смогли их защитить. Мы предпочли свою гордость, свой страх, свою никчёмную жизнь — их свободе. И в этот миг до нас доходит: это не просто потеря.
Это цена, которую мы платим за своё ничтожество. Мы потеряли не их — мы потеряли себя. Мы потеряли свою жизнь, своё счастье, свой единственный шанс быть настоящими.
А они ушли — и улыбнулись. Улыбнулись тому, что мы даже не поняли. И боль остаётся внутри — холодная, тяжёлая, как гипс, который застывает и сковывает лёгкие. Мы привыкаем дышать с ней, жить с ней, улыбаться с ней. Но она не уходит. Она ждёт. Она ждёт, когда мы закроем глаза, когда мы окажемся там же, где они. И тогда — только тогда — она отпустит. И мы увидим их улыбку. И поймём, что они любили нас. Так же, как мы их. Только лучше. Только сильнее. Только по-настоящему. А мы? Мы умрём с этой мыслью. Мы умрём, зная, что проиграли. Но они будут жить. Без нас. И это больнее всего.
Как-то ночью он проснулся от того, что не мог дышать. Он встал, схватился за чайник и выпил из него вчерашнюю воду. Луна светила, как сумасшедшая и в лунном свете плыла по волнам ее улыбка. Он смотрел на нее, как в последний раз — и видел Элоизу такой какой она была на самом деле: свободной, бесстрашной, сильной. И он понял, что она ушла навсегда. Только теперь понял. Старый скульптор стоял и смотрел, пока его ноги не начинали неметь, пока холод не пробирал до костей.
Он стоял и молился. Не Богу, которого не было, — он молился ей. Он шептал: «Останься. Не уходи. Ты нужна мне. Ты нужна всем». А потом он начинал работать, как одержимый.
Дни тянулись, как застывающий гипс, медленно , тягуче… Лоренци почти не выходил из мастерской. Он ел через силу, пил воду, чтобы не умереть, и смотрел на маску. Смотрел часами. Он разговаривал с ней шёпотом, когда темнело, и молчал с ней, когда светило солнце. Она отвечала ему улыбкой. Всегда улыбкой. И он был счастлив. Дверь мастерской была заперта, заказы пылились,никто не стучался уже неделями. Он был наедине с ней. И это ему нравилось и вдруг — стук.
Лоренци вздрогнул. Он не слышал стука уже так давно, что забыл, как это звучит. Он не пошёл открывать, сидел неподвижно, глядя на маску. Ещё раз — стук. Громче. Настойчивее. Лоренци не двигался. Ему было всё равно. Но дверь открылась сама — вернее, её толкнули. Вошёл человек. Невысокий, в поношенном пальто, с усталыми глазами и тонкими пальцами, которые выдавали художника или писателя.
Он остановился на пороге, оглядел мастерскую — разбитые гипсовые фигуры в углу, мешки с пылью, грязные инструменты, и на столе — маску. Человек шагнул вперёд. Он шёл медленно, как к алтарю. Он подошёл к столу, остановился, наклонился. Лоренци не мешал. Он сидел и смотрел, как незнакомец рассматривает Неизвестную, как проводит пальцами по её лицу — по щеке, по скуле, по губам. Как его пальцы дрожат.
— Где вы взяли это? — спросил он хрипло.
Лоренци молчал.
— Кто она? — голос сорвался.
— Неизвестная, — ответил Лоренци.
— Из Сены. Утонула.
Человек выпрямился. Он смотрел на маску так, будто видел привидение. Будто искал что-то всю жизнь и нашёл здесь, в этой грязной мастерской, на этом пыльном столе.
— Я хочу её купить, — сказал он.
Лоренци покачал головой.
— Она не продаётся. Она моя. Только моя.
— Я заплачу, — настаивал человек. — Сколько скажете.
— Нет, — сказал Лоренци.
— Она не продаётся.
Человек смотрел на него долгим взглядом. Он видел трясущиеся руки Лоренци, его запавшие глаза, его бледное лицо.
Он видел, что этот человек не спит, не ест, не живёт. Что он сидит здесь, прикованный к этой маске, как к смерти, как к жизни, как к чему-то, что выше его сил.
— Тогда сделайте мне копию, — сказал человек.
— Сделайте такую же. Я заплачу. Я должен иметь это. Она нужна мне. Она нужна всем.
Сначала Лоренци хотел отказаться. Он хотел сказать, что не может, что не умеет, что она одна — единственная, неповторимая и принадлежит ему. Но он посмотрел на свои руки, на свои инструменты, на мешки с гипсом в углу.
Он вспомнил, что у него нет денег. Что он не ел три дня.
Что он умрёт здесь, и маска останется стоять на столе, и никто не увидит её.
Он вспомнил её улыбку, и понял: она заслуживает того, чтобы её видели. Она заслуживает того, чтобы её помнили. Он не имеет права прятать её от мира.
— Десять франков, — сказал он тихо.
— За гипс. За работу. Больше не надо.
Человек кивнул. Он достал монеты, положил на стол. Лоренци посмотрел на них, взял в руки. Металл был холодным, как лёд, как вода Сены. Он не помнил, когда в последний раз держал деньги в руках.
Лоренци начал работать. Он смешал гипс, вылил его в форму, которую сделал в морге. Он смотрел, как гипс застывает, как принимает форму её лица, её улыбки. Он вынул маску из формы, зачистил края. Она была точной копией. Идеальной. Но не живой. Никогда не живой.
Через день отдал маску человеку. Тот взял её, прижал к груди, как ребёнка, и вышел. Дверь закрылась.
Лоренци остался один. Стоял и смотрел на свои руки. Они дрожали. Но они делали своё дело. Они сохраняли её. Они давали ей жизнь.
Вскоре пришёл ещё один. Потом ещё. И ещё.
Слух разнёсся по Парижу. Кто-то рассказал о неизвестной из Сены, о её улыбке, о маске, которую можно купить за несколько франков. Люди приходили — художники, писатели, студенты, влюблённые. Они смотрели на маску, и их лица менялись.
Они видели в ней что-то своё — потерю, надежду, любовь, которую не смогли сохранить.
Они покупали её. Они уносили с собой. Лоренци делал копии. Одну за другой. Он работал от рассвета до заката, иногда по ночам. Он месил гипс, заливал формы, зачищал края. Он знал каждую линию её лица, каждый изгиб губ, каждую микроскопическую впадину.
Он мог делать маски с закрытыми глазами. Он не смотрел на них — он смотрел на оригинал. На ту самую маску, которая стояла на столе перед ним. Она улыбалась ему. Всегда. И он улыбался в ответ.
Так он выжил. Ради того, чтобы её лицо жило, чтобы её улыбка не исчезла, чтобы она стала вечной. Он брал за работу ровно столько, чтобы купить гипс и хлеб. Он не наживался на смерти.
Он не торговал её горем. Он просто делал то, что должен был. Он сохранял её. И она сохраняла его. Лоренци не знал, что его копии разлетятся по всему миру. Что одна из них окажется в антикварной лавке в Осло, где её увидит человек, делающий вещи, которые дарят надежду. Что её улыбка станет дыханием миллионов. Он не знал всего этого. Он знал только одно, что он теперь не один. Она с ним. Она улыбается ему. И он будет делать её лица, пока его руки способны держать гипс. Пока он может дышать.
Пока он может любить её так, как не умел любить никто.
Продолжение следует…
Мила Тумаркина
Специально для АВТОРСКОГО БЛОГА на CIGARTIME ©
БУДЬТЕ ПЕРВЫМИ! ВСЕ АНОНСЫ ПУБЛИКАЦИЙ — НА НАШЕМ TELEGRAM КАНАЛЕ
