Интернет-журнал CigarTime.ru представляет новое произведение Милы Тумаркиной.
Мила — талантливый писатель, филолог и сценарист, чья проза находит отклик у самых разных поколений. Её тексты — это искренняя рефлексия о жизни, любви и человечности, написанная современным и понятным языком. Для нас особенно ценно, что Мила — настоящий знаток, поклонница сигар и колумнист авторского блога интернет журнала.
Мила Тумаркина
НЕИЗВЕСТНАЯ ИЗ СЕНЫ (Маленькая повесть)
ПРОЛОГ
Элоиза проснулась от холода. Сквозь щели в полу дуло. Она лежала на тюфяке, набитом соломой, и чувствовала, как декабрьский воздух проникает под одеяло — тонкое, дырявое, которое она чинила трижды. Она не шевелилась. Она просто лежала и слушала, как за ширмой отец кашляет.
Кашель был сухим, надрывным, он шёл из глубины груди. Элоиза знала: это от вина. И от отчаяния.
Она встала. Ноги коснулись холодного пола. Накинула серое платье — оно кололо кожу, грубое, как наждак. Руки были белыми от известковой пыли. Она не мыла их вчера — просто упала, обессиленная, и забылась сном, полным тяжёлых снов. Ногти обломаны до мяса. Под ногтями — чёрная грязь, въевшаяся навсегда.
Она подошла к тазу с водой. Вода была ледяной. Она плеснула в лицо, и кожа заныла, будто её резали. Она не плакала. Она никогда не плакала по утрам. Плакать было бесполезно.
Отец сидел за столом. Перед ним стояла пустая бутылка. Элоиза это видела каждый день с тех пор, как умерла мать.
Мать не кричала, когда умирала.
Элоиза помнила это — то, как она лежала за ширмой, как её дыхание становилось всё тише, как хрипы сменялись молчанием, как отец сидел у её изголовья и держал её руку, сжимая так, что костяшки побелели. Мать не кричала. Она улыбалась. Той же улыбкой, которую Элоиза потом увидит на лице Дианы — спокойной, отстранённой, уже не принадлежащей этому миру. Она улыбалась, потому что знала: скоро всё кончится. Элоиза стояла в углу, прижавшись спиной к стене, и смотрела, как мать уходит.
Ей было семь лет.
Она не плакала. Она не могла плакать — внутри неё что-то застыло, как гипс, который схватывается на глазах, превращаясь в камень.
Она смотрела на мать и понимала: умирать не страшно. Страшно оставаться. Страшно слышать, как отец плачет ночью, как он зовёт её имя, как он пьёт и бормочет что-то о Боге, которого нет.
Страшно знать, что ты не сможешь помочь.
Что ты маленькая, слабая, бесполезная. Что твои руки не умеют лечить — только держать. Мать умерла на рассвете.
Элоиза подошла к ней, когда отец вышел, и коснулась её щеки. Кожа была холодной, но улыбка осталась. Элоиза провела пальцем по её губам — сухим, потрескавшимся, застывшим в этом странном, ненужном уже спокойствии.
Она запомнила это прикосновение. Холод. Тишину. Улыбку. Она запомнила, что мать ушла, не борясь. Не крича. Не цепляясь.
Она просто закрыла глаза и отпустила себя куда-то — туда, где ничто не болит.
И Элоиза в тот момент поклялась себе, что тоже не будет кричать. Когда придёт её час, она уйдёт так же — тихо, с улыбкой, без страха. Потому что страшно было жить, а не умирать.
Отец смотрел на бюст Дианы, который они доделывали месяц. Диана улыбалась. Полуоткрытые губы, лёгкий поворот головы, глаза, устремлённые вдаль. Она была прекрасна. Элоиза ненавидела её.
— Американец не придёт, — сказал отец, не оборачиваясь. — Я знаю.
— Я тоже знаю, — ответила она.
Она подошла к нему сзади, положила руки ему на плечи. Он вздрогнул. Она чувствовала, как его плечи напряжены, как под кожей перекатываются жёсткие мышцы. Он был скульптором, но он был и слабаком. Он проигрывал всё, во что вкладывал душу.
Сначала жену.
Потом себя.
Теперь — её.
— Я слышал, — сказал он тихо. — Гобер вчера приходил к лавочнице. Он говорил о тебе. Он хочет тебя.
— Я знаю, — сказала она.
— Я не отдам тебя, — его голос дрогнул. — Я лучше умру.
— Не говори так, папа. Ты нужен мне.
Она врала. И знала, что отец тоже врёт. Он нуждался в ней, а она — нет. Она уже давно была взрослой, старше его. Она умела замешивать гипс так, что он не трескался. Она умела смешивать пигменты, чтобы мрамор был живым. Она умела смотреть в лицо смерти и не отводить взгляд.
Но она не умела спасать его.
Ей было 16.
День потянулся медленно. Они работали. Она подавала инструменты, держала формы, смывала пыль. Её руки болели, но она не жаловалась. Её спина ныла, но она не разгибалась.
Она смотрела на отца, на его трясущиеся руки, на его бледное лицо, и внутри неё росло что-то твёрдое, как гипс, который застывает в форме.
Она больше не будет товаром.
В пять часов стемнело. Отец зажёг лампу. Жёлтый свет выхватил из темноты Диану, её спокойную улыбку. Элоиза смотрела на неё и вдруг поняла: это её собственная улыбка. Уже не материнская.
А своя, принадлежавшая только ей. Та, которой она никогда не видела в зеркале. Отец вложил её в гипс, сам не зная того. Это была улыбка девочки, которая знает, что её жизнь не стоит ничего, кроме того, что она сама ей даст.
В дверь постучали. Три удара. Коротких, уверенных.
Отец побелел. Элоиза видела, как кровь отхлынула от его лица, как он сжал кулаки. Он знал, кто это. Она тоже знала.
— Войдите, — сказала она вместо отца.
Гобер вошёл. Он был толстым, вонючим, с красными прожилками на щеках, в сюртуке, который пах сигарами и потом.
Он улыбался. Улыбался, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется.
Он сел в кресло — то, где умирала мама, — и откинулся на спинку.
— Дюваль, — сказал он, глядя на отца. — Ты должен мне триста франков. С процентами.
— Я знаю, — прошептал отец.
— Американец уехал. Я наводил справки. Он не вернётся. — Гобер достал сигару, зажёг её.
Дым поплыл по комнате, смешиваясь с запахом гипса.
— Ты не отдашь долг. Это ясно. Так что я предлагаю тебе выбор. Или я забираю мастерскую. Или ты оставляешь у меня девчонку. На месяц. И долг прощается.
Отец заплакал. Слёзы побежали по его морщинам, смешиваясь с гипсовой пылью, оставляя белые дорожки. Он заплакал — впервые в жизни на глазах у неё.
Элоиза смотрела на него, и внутри неё что-то оборвалось.
Не надежда — она давно умерла. Оборвалось что-то другое.
Любовь.
Любовь к этому слабому человеку, который не мог защитить её даже ценой собственной гордости.
— Я пойду, — сказала она. Её голос был спокоен, как камень. — Не плачь, папа.
— Нет! — закричал он. — Я не отдам тебя!
— Ты не отдаёшь, — сказала она. — Я сама иду.
Она подошла к нему, взяла его руку, сжала. Его пальцы были холодными и дрожали.
Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Той самой улыбкой — с полуоткрытыми губами, с лёгким поворотом головы, с той же печальной ясностью, что и у Дианы.
— Я вернусь, — сказала она. — Всё будет хорошо.
Она врала. Она знала, что не вернётся.
Она вышла в декабрьский вечер. Набережная Сены была пустынна. Туман полз по воде, как саван. Ветки деревьев стояли голые, чёрные, как обгоревшие кости.
Она пошла к дому Гобера.
Он шёл за ней, насвистывая.
Она не оборачивалась.
Он запер её в винном подвале. Там было сыро, пахло крысами и гниющим деревом. Стены были покрыты слизью.
В углу — узкое окно с ржавой решёткой. За окном плескалась Сена. Чёрная, маслянистая, бездонная.
Она села на пол, обхватив колени. Слышно было, как Гобер поднимается по лестнице, как закрывается дверь, как гремит засов.
Она осталась одна.
В темноте. В холоде.
В запахе смерти.
Она не спала всю ночь. Она сидела и смотрела в окно. Её руки были сжаты в кулаки. В голове пульсировала одна мысль: она не будет его вещью. Она не будет улыбаться ему по утрам. Она не будет благодарить его за объедки. Она вспомнила его тяжёлый запах. Запах табака, несвежего тела и старости. Запах его отвратительно воняющей бороды. И встала. Перед рассветом.
Подошла к окну. Решётка была ржавой — она ухватилась за неё пальцами и рванула.
Металл врезался в кожу. Она рванула снова.
Кровь потекла по рукам, смешиваясь с грязью.
Она не чувствовала боли. Она чувствовала только ярость. Холодную, как лёд.
Она выломала решётку. Она протиснулась в узкий проём, раздирая плечи о камни. И прыгнула.
Не в воду. Она хотела на камни. Она хотела разбиться в лепёшку, чтобы лицо стало неузнаваемым, чтобы никто не мог смотреть на него, чтобы Гобер не мог продать его.
Но она ударилась о деревянную сваю, покрытую тиной. Удар пришёлся в затылок. Вспышка света. Темнота. Она потеряла сознание и рухнула в воду уже мёртвой.
Её лёгкие наполнились Сеной без единого крика. Она не тонула. Она захлебнулась, не просыпаясь. Вода вошла в неё тихо, как сон.
И в тот миг, когда её сознание погасло, на губах застыла улыбка. Та самая улыбка, которую отец вложил в гипс. Улыбка девочки, которая выбрала смерть вместо рабства.
Улыбка победы.
Продолжение следует…
Мила Тумаркина
Специально для АВТОРСКОГО БЛОГА на CIGARTIME ©
БУДЬТЕ ПЕРВЫМИ! ВСЕ АНОНСЫ ПУБЛИКАЦИЙ — НА НАШЕМ TELEGRAM КАНАЛЕ
