Интернет-журнал CigarTime.ru представляет новый рассказ Милы Тумаркиной.
Мила — талантливый писатель, филолог и сценарист, чья проза находит отклик у самых разных поколений. Её тексты — это искренняя рефлексия о жизни, любви и человечности, написанная современным и понятным языком. Для нас особенно ценно, что Мила — настоящий знаток, поклонница сигар и колумнист авторского блога интернет журнала. Защитив диплом по полному метру на Высших курсах сценаристов и режиссёров она совсем скоро продолжит своё кинематографическое обучение.
Мила Тумаркина
ПОЛНОЛУНИЕ. (Фантазия)
Она стояла у окна, и синяки на рёбрах и лице дышали в такт московскому полнолунию — огромному, жёлтому, зависшему над башнями «Москва-Сити», как глаз, который видел всё. Воздух плавился от духоты и бессонницы. На столе лежал роман Булгакова. Неожиданно воздух сгустился, перед глазами повисло марево, Алиса закрыла глаза — и провалилась.
Она стояла в огромном зале с колоннами, где пахло серой и шампанским. Вокруг неё текли толпы голых ведьм, шутов и убийц, а впереди, на мраморной лестнице стояла Маргарита…
Алиса сама не знала, как оказалась здесь — за спиной королевы, в толпе безмолвных теней. Она услышала скрипучий голос Коровьева, который представлял гостей: — Госпожа Тофана! Очаровательнейшая и солиднейшая дама… Вы знаете, Королева, госпожа Тофана, была чрезвычайно популярна среди молодых неаполитанок, а также жительниц Палермо, и в особенности среди тех, которым надоели их мужья… госпожа Тофана продавала им какую-то воду в пузырьках. Жена вливала эту воду в суп супругу, тот его съедал, благодарил за ласку и чувствовал себя превосходно. Правда, через несколько часов ему начинало очень сильно хотеться пить, затем он ложился в постель, и через день прекрасная неаполитанка, накормившая своего мужа супом, была свободна, как весенний ветер…
Голос Коровьева тек патокой, а в углу кухни, там, где сохла тряпка, начал сгущаться свет — не лунный, не электрический, а какой-то старый, римский, аптечный. И из него выступила босая женщина в зелёном бархате, с лицом выцветшей иконы и синим флаконом на цепочке.
От неё пахло лавандой. Она взяла Алису за руку.
— Джулия Тофана… Голос Коровьева мерзкий и тонкий фальцет уже переплетался с её собственным тихим, бьющим в виски и продолжал:
— В середине XVII она переехала из Неаполя в Рим, везла ящик синего стекла… Она открыла косметическую лавку. На витрине стояли румяна из толчёных жуков, белила из свинца и изящные флаконы с гравированным ликом святого Николая Угодника. Официально — духи.
В те годы Рим был городом, где мужчины носили шпаги, а женщины — цепи. Цепи из золота и парчи, цепи из обетов и церковных догм, цепи из супружеского долга, который всегда измерялся лишь одной мерой — болью.
Джулия Тофана знала эту боль. Когда умер её муж, она не плакала. Она смотрела на свои руки, унизанные кольцами, которые он дарил ей после каждого удара хлыстом, после каждой своей измены у нее на глазах с первой попавшейся горничной и чувствовала только сухую, чистую пустоту. Её лавка пахла розами, лавандой и миррой. На витрине, среди баночек с румянами стояли изящные флаконы…— Манна Святого Николая,— шептала Джулия своим клиенткам, протягивая флакон. — Капля на ночь, под язык. Вкуса нет, запаха нет. Только мир в душе.
Искупление было бесцветным. Оно не пахло, не горчило. Оно текло по мужским глоткам, как святая вода, и гасило их крики.
Первой была Мария, жена банкира. Он ревновал её к собственному отражению в вине. Она пришла с синяком на скуле, замотанным в кружева. Джулия не спросила ни имени, ни денег. Она просто протянула флакон и взяла с Марии клятву молчания — не перед Богом, а перед сёстрами. Когда банкир умер в собственной постели, сжимая горло, словно в нем застряла кость, врачи развели руками. Апоплексия. Удар. Господь прибрал.
Слух разнесся по Риму быстрее чумы. В домах аристократов, в мастерских ремесленников, в монастырских кельях женщины шептали: «Идите к синьоре Тофана. Она исцеляет». И они шли. Молодые, старые, беременные — с глазами, полными пепла. Каждая приносила свою историю: муж, что продал дочь в бордель; муж, что прокутил приданое и избил до полусмерти; что приходил по ночам после домов свиданий ,оставляя на теле рубцы, как карту ненависти, мужья, которые насиловали, убивали, пороли на конюшне своих измученных женщин, требуя покорности.
Джулия слушала молча. Она знала, что плачь не помогает. Она давала им «Аква Тофана» — мышьяк, растворенный с ловкостью аптекаря, в травах и воде. Бесцветный, как их слезы. Необнаружимый, как их отчаяние. Смертоносный, как их любовь, которую убили. — Капля на ночь, под язык, — шептала она. — Вкуса нет, запаха нет. Только мир в душе.
И мужья умирали. А в каморке за лавкой Джулия ставила ещё одну зарубку в своей тайной книге — книге спасённых. Триста семнадцать женщин получили право умереть не от мужской руки, а от собственного выбора и собственной смерти.
Но Рим — город ушей. К ней пришла юная Летиция. Девочка пятнадцати лет, с руками, дрожащими, как восковые свечи. Её муж, граф, был известен в Риме своей жестокостью. Он держал её на цепи, как собаку, и заставлял пить вино с осколками стекла, чтобы она «не смела рожать дочерей».
— Дай мне манны, — прошептала Летиция, глядя на флакон. — Сделай меня свободной.
Джулия взяла её за руку. В этот момент дверь лавки распахнулась — и вошли папские гвардейцы. Какая-то из клиенток, обезумев от страха, созналась на исповеди. Иезуиты учуяли запах греха — и запах смерти.
Джулия не побежала. Она спокойно закрыла книгу спасённых, протянула флакон Летиции и сказала лишь одно:
— Иди. Твой муж сегодня будет пить за ужином.
Пока гвардейцы хватали её, Летиция выскользнула в окно, зажав синее стекло в ладони.
В подземельях инквизиции Джулию пытали три дня. Они хотели имен. Они хотели покаяния. Но Джулия лишь улыбалась, глядя на их раскаленные щипцы.
— Я дала им то, что вы не дали, — сказала она перед тем, как палач затянул испанский сапог на ее прелестной ноге— Выбор.
Её казнили на площади, сожгли вместе с её флаконами. Но когда костер погас, среди пепла не нашли ни одного осколка. Ветром унесло? Или же их разобрали женщины из толпы — те самые, чьи глаза горели не слезами, а ясным, холодным пониманием.
Рим вздохнул. Жены плакали от бессилия. Мужья перестали кричать по ночам.
Если бы кто-то вошёл в этот момент в обычную Московскую квартиру на 13 этаже, он бы увидел, как Луна повисла около лица молодой женщины так близко, что казалось, будто она лежит на черных отрогах впадин и островов, а не на диване. Алиса открыла глаза, и Джулия Тофана шагнула ближе. Её голос прозвучал ровно, как приговор: — Завтра ты уйдёшь. С дочкой. Навсегда. Не оглянешься.
И больше не будешь терпеть. Не будешь ждать, прощать измены, побои. Когда он будет звонить в домофон — ты включишь музыку. Когда он будет ломиться в дверь — ты вспомнишь, что любовь не оставляет синяков и ран на душе. Это и есть твой яд. Самый сильный. Его смерть — в твоём молчании. Она растворилась в воздухе, оставив на подоконнике сухую полынь. Луна всё так же висела над Москвой.
Алиса включила свет, взяла телефон и написала подруге: «Завтра. Встречай».
Неторопливо собрала вещи — самое необходимое. Поправила одеяло у спящей дочери. Легла рядом.
И впервые за три года она уснула без страха — у неё был выбор. А выбор — это и есть свобода. И святая вода бывает горькой. А яд, если он даёт свободу, становится манной небесной.
Только не путайте, судари: Джулия не ненавидела мужчин. Она ненавидела цепи. А цепи — они не куются из железа. Они варятся из терпения.
И однажды терпение закипает.
Мила Тумаркина
Специально для АВТОРСКОГО БЛОГА на CIGARTIME ©
БУДЬТЕ ПЕРВЫМИ! ВСЕ АНОНСЫ ПУБЛИКАЦИЙ — НА НАШЕМ TELEGRAM КАНАЛЕ
