Интернет-журнал CigarTime.ru представляет новый рассказ Милы Тумаркиной.
Мила — талантливый писатель, филолог и сценарист, чья проза находит отклик у самых разных поколений. Её тексты — это искренняя рефлексия о жизни, любви и человечности, написанная современным и понятным языком. Для нас особенно ценно, что Мила — настоящий знаток, поклонница сигар и колумнист авторского блога интернет журнала.
Мила Тумаркина
ПОСТОРОННЯЯ
Её звали Агафья, но во дворе шептались и звали не иначе как «дура-в-шляпке». Она всегда носила на голове что-то нелепое — то громадную соломенную шляпу, украшенную пластиковыми фруктами, то безнадёжно вышедшую из моды панамку с помпоном, то нечто фетровое и бесформенное, напоминавшее спящего кота… И погода была ни при чем.
Ветер с дождём или снегом Агафью никогда не останавливали в ее стремлении надеть то, что она хочет.
Сосед Гоша, работающий в планетарии гардеробщиком, говорил, что она — заблудившаяся планета. Ему верили.
По субботам он, приняв на грудь, философствовал, сидя на скамейке перед старухами. Выпуская колечки дыма и глядя куда-то в туманную даль, он глубокомысленно рассуждал:
— Заблудившаяся планета — это планета-сирота… Понимаете? Он внимательно смотрел на притихших старух.
— Планета-потеряшка, выброшенная из дома. Но самое главное — не в том, совсем не в том… — Гоша замолкал, и лицо его принимало сложное выражение. — Самое главное…
— Гоша, наконец, поднимал вверх указательный палец:
— У них, у потеряшек, нет собственного света. Звезды дают этот свет, а они — нет.
Они — простое отражение, как в зеркале.
Вот и наша Агафья… разве она живёт? Ни котёнка, как говорится, ни ребёнка, а про мужа — вообще молчу. Кто ж на такой женится?
Женщины безмолвствовали; наверное, они тоже были потеряшками…
— Агафья — это, я вам скажу, не просто вопрос, это планета-бродяга, плавающая там, где хочет… Короче — несостоявшаяся звезда, вот кто она. И света собственного нету, вот и ходит, вампирит, тем и живёт.
— Вампирит? — с ужасом спросила бабушка Нюта с третьего этажа. — Господи, спаси и сохрани… Как это? Гошка, а ты откуда знаешь, что Агафья того, с нечистью водится? То-то я замечала… Зубы у ей — клыкастые и неровные. Такими вцепится — не отцепишь! Так всю кровушку и выпьет, бессовестная! — она горестно вздохнула, покачивая головой от нервного тика.
— Тебе там, в твоей науке планетной, объяснили или как? Про Агафью? Сведения откель добыл? — спрашивала она, как бы приглашая своих товарок к разговору. — Невежество в наших рядах, — таинственно прошептал Гоша.
И с лёгким превосходством добавил, глядя на испуганных женщин:
— Я о планете, а вы о чем? О предрассудках! Свет она не излучает, потому как только отражает свет от звезды. Как я, к примеру…
А Агафья так, к слову пришлась. Про её вампирство судить не могу. Может, и вампирит, раз свет не излучает. И вообще, их обнаружение, таких потеряшек, — затруднено…
Старухи замолчали, переваривая Гошино выступление.
— А ещё, я вам доложу официально. — Тут Гоша бросил окурок в урну, торжественно встал:
— Космос с ума сходит. Понятно излагаю? Чего там только нет…
Тут возбудилась баба Рая-гадалка, которая по воскресеньям принимала брошенок, вдов и юных прыщавых девушек. В их желаниях узнать своё тёмное будущее она черпала источник вдохновения.
— Хто-хто сходит с ума? — переспросила она и торжествующе подвела итог:
— Во-от, говорила я Лизке с третьего, твой мужик сумасшедший, а она… Если уж космос двинулся умом, то лизкин муж и подавно! Слыханное ли дело — машину продать, чтобы деньги отдать в сиротский дом? У самого трое, а он, вона чо! Учудил!
Гоша передёрнул плечами и невозмутимо продолжил:
— Вот, к примеру, представьте семью… — он опять внимательно посмотрел на бабок — те сидели, растерянные, онемевшие.
— Да куда вам? Семью-ю… Вы уж и вкус забыли этого самого… Сами себя не помните.
Старухи сидели, завороженные словами Гоши, как выстрелом навылет.
— Маразм крепчал, как я погляжу, — продолжал тот, будто не замечая ошалевших соседок.
— И все ж, попробую втолковать. Не такие шали рвали…
Итак, семья. Или обычная звёздная система. К примеру — живете вы себе среди звезд, в ус не дуете, а какая-нибудь ненормальная планетка уходит из дома.
Куда? Да неизвестно. Покидает, так сказать, гравитационные объятия своей семьи… и все, крышка! Вечные скитания им на роду написаны, как блудному сыну.. хорошо хоть в межзвёздном пространстве.
Хотя… у нас на земле этого добра хоть лопатой, — горестно вздохнул он, и его глаза странно заблестели. Старухи по-прежнему молчали… Гоша возмутился:
— Эй, на корабле! Все живы-здоровы, чо голос не подаёте? Я что, глухим толкую или как? Значится так, кто голос не подаст, будем считать планетой-изгоем.
Понятно излагаю?
— Он с удивлением смотрел на молчащих соседок.
— Да что с вами рассуждать, — обидчиво говорил он, — разве вы поймете? Вот и выходит, — только Агафья меня поймёт… Я тоже — изгой.. И все мы потеряшки в этой жизни, а другой — не будет, и это — хреново. Тут с балкона раздался окрик его жены, и Гоша, съежившись, торопливо кинул окурок и спешил домой.
Агафью не любили женщины, у которых были дети. Она кричала на мальчишек, которые играли во дворе и выясняли что-то своё.
— Эй, вы, марсиане! — она сжимала в тонких пальцах сумку с капустой, — Ваши корабли проржавели, пора на ремонт!
Мальчишки, хохоча, разбегались. Агафья, подходя к двери, оборачивалась:
— Эх вы, землю топчете, а слышать ничего не слышите!
Мальчишки показывали рожицы ей в ответ, но быстро убегали, пугались. В ее глазах появлялась не злоба, а какой-то огонь, какая-то непонятная им сила, которая пугала больше любой злости.
Соседи шарахались, переходя на другую сторону улицы, стоило лишь заслышать ее бормотание.
У Агафьи была особенность: она всегда говорила странно, непонятно — о шепоте звезд, о душах старых деревьев, о том, что ветер приносит вести из забытых миров. Соседка с этажа из квартиры ниже, прямо над комнатой Агафьи — тётка Зоя, вечно жалующаяся, что у ней нет ни одной жилочки здоровой, клялась и божилась на скамейке у подъезда, что она слышала собственными ушами, как «дура-в-шляпке» разговаривала с птицами, которых кормила на своем подоконнике, и с деревом напротив, что видно из их окна…
Агафья задумчиво проговаривалась:
— Жизнь похожа на длинный, запылённый коридор, в конце которого горит один-единственный тусклый светильник.
Старухи на скамейке крутили пальцами у виска.
То лето выдалось особенно знойным. Воздух дрожал над асфальтом, и даже воробьи притихли. Агафья, в одной из своих самых нелепых панамок — широкополой, цвета перезрелого персика, — шла, опустив голову, и не видела ничего, кроме трещин на тротуаре. И вдруг её остановил смех. Звонкий, чистый…
Он прорезал густой, медовый воздух и заставил Агафью вздрогнуть. Она подняла глаза. На первом этаже было распахнуто окно, а в нем, как в рамке, сидела девочка. Худенькая, с большими серыми глазами, она, казалось, была единственным живым существом в этом застывшем мире невыносимого зноя.
— Бабушка, — прокричала девочка, — а у вас шляпа, как у клоуна в цирке! Она похожа на домик для птицы! Пернатые не гнездятся?
Агафья замерла, ожидая привычной волны обиды.
Но обида, к ее удивлению, не приходила. Вместо этого в груди что-то дрогнуло и потеплело. Агафья подошла к окну.— А тебе разве нравятся клоуны? — спросила она, и голос ее заскрипел от долгого молчания.— Очень! — девочка сияла.
— Они смешные.
— И мне нравятся, — отозвалась Агафья.
— Только с клоунами я не знакома, зато с птицами — хорошо. И птицы у меня особенные. Колибри-непоседы. Они как мальчишки, трещат без умолку. А тебе нравятся птицы?
Так началось их лето. Агафья приходила каждый день. Она узнала, что у Лики ДЦП, и что она всегда в инвалидном кресле. Но это не мешало им смеяться и шутить.
Как-то раз Агафья явилась в шляпке, обвитой шёлковыми цветами, которые давно пожелтели и свернулись от времени.
— Ой! — ахнула Лика.
— Вы сегодня как клумба заброшенная!
— Я не клумба, — с серьёзным видом парировала Агафья,
— я — ботанический сад на минималках. Вот этот цветок, — она ткнула в синий тюльпан, — знаешь, о чем по утрам шепчется?
— О чем? — с удивлением спросила Лика.
— О том, что тебе пора бы чай пить. А то солнце горячее, и он сейчас в самую пору.
— Мама придёт не скоро, — серьёзно отвечала Лика, — а чай у меня есть в термосе. Холодный. Только чур! Вы пьёте первой!
Она наливала травяной чай в свою кружку со смешным зайцем и протягивала его через окно Агафье, и та замирала от восторга. Ее никогда и никто не поил чаем.
Ещё они много смеялись. Агафья садилась на скамейку под окном, и начинались рассказы.
— Видишь вон то облако, Лика? — говорила она, задирая голову.
— Это не облако, а забытый дракон. Он летел на север, да уснул в пути. И теперь ему снится, что он — просто паровой котёл.
— А ему не обидно? — спрашивала Лика, широко раскрыв глаза.
— Из драконов в котлы попасть? — Кому, дракону? — возражала Агафья.
— Да нет же! Это в сказках он самый быстрый и злой. А наяву — все котлы давно приручили, и они служат людям и приносят им пользу.
Лика начала рисовать эти истории: дракона-облако, колибри в панамке Агафьи, поющий фонтан в парке. Ее рисунки были немного угловатыми, но полными радости и цвета.
Однажды Лика протянула один из рисунков Агафье. С маленькой птичкой колибри. Та не могла поверить собственным глазам.
— Это что, мне?
— Да, — просто ответила Лика.
— Подарок. Мне так хочется что-то подарить Вам. Но другого у меня нет, — грустно добавила девочка и вздохнула.
Агафья задохнулась от радости: — Что ты! Это самый лучший подарок в моей жизни. Лика засияла:
— Тогда берите все! — великодушно сказала она.
И Агафье впервые захотелось плакать от счастья.
— Знаете, баба Ага, — говорила как-то Лика, — мама говорит, что вы… странная.
Агафья помолчала, глядя куда-то вдаль.
— Странная? Твоя мама права, девочка. Странный человек — тот, кто слышит, как растет трава, а не только как по асфальту грохочет грузовик. Это неплохое слово, Лика. Ты вот тоже странная. И это хорошо, поверь. Люди не могут быть одинаковыми. Вот деревья — разные, и даже жизнь у всех разная. — Да, — грустно согласилась Лика, — у всех разные жизни. — и вздохнула. — Вот только грустить не надо. — Агафья улыбнулась, и ее глаза, обычно устремлённые вдаль, сфокусировались на Лике.
— Представь себе, если бы всё было одинаковое? И люди думали бы об одном и том же? Это же скучно, серо, однообразно. Как суп без соли. Или как небо без облаков-драконов.
Лика рассмеялась, но неожиданно задала вопрос:
— Конечно, люди не могут думать одинаково, но понимать друг друга должны?
Агафья замолчала, глядя на солнечный зайчик, прыгавший по подоконнику.
-Понимание, детка… сложная штука. Оно в том, чтобы позволить другому думать по-своему. Вот смотри…
Она указала на старого воробья, который пытался отогнать от крошек молодого и дерзкого.
— Он его не понимает. Он просто знает, что тот — воробей. И что он хочет есть. Этого… иногда достаточно.
Она вздохнула.
— Люди же часто хотят большего. Они хотят, чтобы другой был не просто человеком, а точной их копией. Чтобы боялся того же, радовался тому же, видел мир в тех же красках. А когда видят другую палитру, пугаются. Говорят — «странный», «чокнутый».
— Как вас? — тихо спросила Лика. — Как меня, — согласилась Агафья без тени обиды.
— Но мы с тобой ведь разные? Ты — девочка, которая рисует. Я — старуха в смешной шляпе, которая видит драконов в небе. И думаем по-разному. Лика улыбнулась.
— Но и понимаем друг друга, — в голосе Агафьи снова зазвучала теплая нота.
— Да! — воскликнула Лика.
— Вот видишь. Мы попробовали заглянуть в ту вселенную, что у каждой внутри. И у нас получается. Это и есть самое главное понимание: не сделать другого таким, как ты. И видеть его таким, какой он есть. И всегда — всегда говорить ему об этом: «Я вижу тебя, понимаю. И пусть не во всем с тобой согласна, но твой мир — прекрасен».
Лика задумалась, глядя на свои рисунки.
— Значит, мама… она просто не может заглянуть в вашу вселенную? Агафья грустно кивнула
— Она боится, что твоя вселенная станет слишком похожа на мою. А она хочет для тебя… другого звёздного неба. Того, которое она сама знает. Она делает это от любви, Лика. От большой любви.
Девочка протянула руку и дотронулась до стекла, будто пытаясь дотянуться до старушки.— А я хочу, чтобы звёздных неб было много. И у каждого было свое. И чтобы они иногда… пересекались.
В тот миг, глядя на ее ладонь, прижатую к стеклу, Агафья почувствовала, как она счастлива, разговаривая с этой десятилетней девочкой. И как ей не хватает такой вселенной, какая была у Лики.
Лика ждала Агафью с нетерпением. И та, чувствуя это, летела к ней, будто на крыльях. Ее никогда и никто не слушал. С ней никогда и почти никто не разговаривал, кроме врачей, которые упорно предлагали Агафье направление в дом престарелых или в неврологический диспансер. Агафья, привыкшая к молчанию, начала говорить.
О чем? О том, как облака принимают форму забытых чудовищ, как дождь отбивает азбуку Морзе на подоконнике, как в старом парке живет дух фонтана, который когда-то умел петь и танцевать.
Она приносила Лике камешки причудливой формы, засушенные цветы и перья голубей. Они вместе смеялись над нелепостью Агафьиных шляпок, и это уже не было обидным, а стало их личной, доброй шуткой.
Окно Лики стало для Агафьи порталом в другую жизнь. В жизнь, где ее ждали. Она снова захотела гулять, смотреть, замечать — чтобы потом принести эти истории Лике. Ее одинокая планета нашла себе солнце.
Но лето кончалось. Листья скукожились, пожелтели, как заболевшие желтухой, холодный ветер нёс их по скверам, засыпал ими сады. Это случилось в один из последних дней сентября.
— Баба Ага, — тихо начала Лика, — мама говорит, что нельзя разговаривать с посторонними.
Агафья помолчала, глядя на листок клёна. Он был ещё зелёным, но с конца навстречу середине двигались сухие жёлтые пятна. — Посторонние… — протянула она, будто пробуя слово на вкус.
— Это те, кто стоит в стороне. А я… я же прямо здесь, напротив тебя.
В этот момент из глубины комнаты послышался резкий голос: — Лика, закрывай окно, холодно.
В окне появилась молодая уставшая женщина:
— Я не просто так, — сказала она, обращаясь к Агафье, но глядя куда-то мимо.
— Я прошу вас не беспокоить мою дочь. Она после ваших разговоров рисует до позднего вечера и даже ночью. Плохо спит. Я прошу оставить нас в покое. Понимаете? Идите в свою сторону…
Агафья медленно подняла на неё глаза.
— А какая моя сторона? — спросила она тихо.
— Тротуарная, где все ходят? Или подоконная, где воробьи? Или, может, сторона, где живут облака?
Голос матери задрожал:
— Вы опять про своё! Чокнутые бредни! Вы с птицами разговариваете! Мне Лика говорила. С ума решили свести больную девочку?
— Это не я разговариваю с птицами, а они со мной, — просто ответила Агафья.
— Я не хочу, чтобы моя дочь была на вашей стороне! — почти выкрикнула мама.
— Я хочу, чтобы она была… в центре! В нормальной жизни!
— А разве она в центре? — ещё тише спросила Агафья, кивнув на инвалидное кресло Лики.
— Или её тоже все стараются обойти стороной?
Мама резко выдохнула, словно от удара. Лица ее не было видно, но по спине, напрягшейся как струна, было ясно — попали в самую боль. — Уходите, — прошипела она, уже не скрывая ненависти.
— И не приходите больше. Вы — чужая.
Агафья медленно поднялась. Казалось, тень от ее шляпы накрыла всю скамейку.
— Чужая, — повторила она. — Посторонняя. Куда уж дальше в сторону-то отойти… Видимо, только за горизонт. Она посмотрела на Лику, которая плакала, уткнувшись лицом в подушку.
— Прощай, моя любимая девочка, — прошептала она.
На следующий день она все же пришла, но окно было закрыто. Агафья подошла к дому и, встав на приступок, увидела опустевшую комнату. Соседка, вынося мусор, буркнула, не глядя на неё:
— Девочку ту, больную, в интернат отправили. Мать одна, не справлялась больше… У ней еще двое ребятишек за подол держатся.
Мир, который только начал обретать цвета, снова стал черно-белым. Бессмысленным.
Агафья вернулась домой. Она сняла свою панамку, на которой, казалось, ещё оставались отсветы того лета, и аккуратно положила ее на полку. Легла в постель, повернулась лицом к стене, в свою последнюю, самую главную сторону — сторону тишины и забвения. Больше она не выходила на улицу.
И отключила телефон.
Воробьи, те самые, с которыми она разговаривала, прилетали на пустой подоконник, недоуменно чирикая, гадая, на какую же сторону ушла их странная, добрая собеседница. Её свет в окне, тот самый тусклый светильник в конце коридора, погас. Теперь ее комната была темной и днём, и ночью. Во дворе безбоязненно бегали мальчишки, кричали, выясняли что-то своё.
Но не было никого, кто бы кричал на них из-под нелепой шляпы. Не было никого, кто бы слушал шёпот звёзд и рассказывал о них маленькой девочке с грустными глазами, которая однажды рассмеялась, увидев панамку цвета перезрелого персика.
Мила Тумаркина
Специально для АВТОРСКОГО БЛОГА на CIGARTIME ©
БУДЬТЕ ПЕРВЫМИ! ВСЕ АНОНСЫ ПУБЛИКАЦИЙ — НА НАШЕМ TELEGRAM КАНАЛЕ
