Интернет-журнал CigarTime.ru представляет новый рассказ Милы Тумаркиной.
Мила — талантливый писатель, филолог и сценарист, чья проза находит отклик у самых разных поколений. Её тексты — это искренняя рефлексия о жизни, любви и человечности, написанная современным и понятным языком. Для нас особенно ценно, что Мила — настоящий знаток, поклонница сигар и колумнист авторского блога интернет журнала.
Мила Тумаркина
«ТАМ»
Группа шла налегке. Пятерых мужиков, раз в год сбегающих из города, лыжня вела через перевал к зимовью — два дня ходу, ночной костёр, водка, байки.
Антон шёл замыкающим и чувствовал, как внутри нарастает глухая, безымянная тоска. Не та, что лечится алкоголем или бабами. Другая. Та, что грызёт изнутри уже года три, с тех пор как он понял, что всё, чего он добился, — это дорогая клетка.
Серёга впереди орал: «Э-ге-гей! Красота-то какая!» Антон смотрел в сторону. Там, за стволами, свет был другой — не серый, равнодушный, а золотистый, будто солнце застряло в ветках и не могло выбраться.
— Я сейчас, — бросил он.
— Куда? — Денис обернулся.
— Минут через десять догоню.
Он свернул с лыжни. Не резко, не испуганно — так, будто его тянули. Снег под лыжами становился всё мягче, потом провалился совсем. Он шёл, оставляя за собой глубокий след. Оглянулся — друзей уже не было видно. Только сосны, чёрные, бесконечные.
Свет не приближался. А потом лыжи встали.
Он посмотрел вниз. Снега не было. Под ногами была земля. Голая, мёрзлая, покрытая инеем земля. Сосны вокруг стояли те же, но снег исчез. Будто он перешагнул какую-то невидимую черту, за которой зима кончалась.
Он сделал шаг назад — лыжи снова утонули в снегу. Шаг вперёд — сухая, мёртвая земля.
Он стоял на границе, чувствуя, как волосы на затылке начинают шевелиться. Внутри что-то кричало: разворачивайся, уходи, беги.
Ноги не слушались. Они сами сделали шаг вперёд.
Потом ещё один.
И ещё.
Снег исчез. Сосны стали другими — выше, темнее, их ветви сплетались так плотно, что неба не было видно. Тишина стояла такая, что он слышал, как бьётся его собственное сердце.
Он шёл долго. Час? Два? Время здесь текло иначе. Он понял это, когда заметил, что тень под ногами не движется. Солнце застыло в зените, застыло намертво, как муха в янтаре.
А потом он провалился.
Не в яму — в себя. В темноту, которая разверзлась под ногами. Он летел, и сосны мелькали мимо, как спицы в колесе. Он успел подумать: «Вот и всё», — и провалился в тишину.
Очнулся он в полумраке. Лежал на чём-то жёстком, пахнущем сеном и сыростью. Над ним был потолок из горбыля, в щелях которого копошилась тьма.
Он попытался встать — нога отозвалась тупой, рвущей болью. Сломана. Или вывихнута. Он не мог понять. Он вообще не мог понять, где находится и как сюда попал.
— Не двигайся, — сказал голос.
Он повернул голову. В углу, у очага сидела женщина. Она не смотрела на него. Она смотрела в огонь. Лица не было видно — только силуэт, тень на тени.
— Где я? — спросил он. Голос прозвучал чужим, скрипучим.
— У меня, — ответила она.
— Как я сюда попал?
— Пришёл.
— Я… я шёл по лесу. Потом снег исчез. Потом я упал.
Она ничего не сказала. Сидела неподвижно, и он вдруг понял, что не слышит её дыхания. Вообще никакого звука, кроме треска поленьев.
— Кто ты? — спросил он.
— Хозяйка, — она повернулась, и огонь осветил её лицо.
Оно было обычным. Такие лица встречаешь каждый день в метро, в очереди, на улице. И тут же забываешь. Но глаза… глаза были неправильными. Слишком тёмными, слишком зелёными. Слишком глубокими. В них не было отсвета огня. В них была ночь.
— Что с моей ногой? — спросил он, отводя взгляд.
— Сломана. Я её сложила. Неделю не вставай.
— Телефон… у меня есть телефон…
— Здесь нет связи, — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то, от чего ему стало холодно. — Здесь вообще ничего нет.
Дни слились в одну бесконечную ленту. Треск поленьев, горький отвар из трав, который она поила его с деревянной ложки, её руки, меняющие повязки. Она никогда не задавала вопросов. Не спрашивала, кто он, откуда, есть ли у него семья. Ей было не нужно.
Она говорила мало. Отвечала односложно, а чаще просто молчала. Но иногда, когда ей казалось, что он спит, она сидела у его изголовья и что-то шептала. Слова были незнакомыми — ни на один язык, который он знал, они не походили. В них было что-то тягучее, древнее, от чего у него стыла кровь.
Он не спал. Притворялся, но не спал. И однажды он открыл глаза и увидел, что она не шепчет.
Она смотрит на него. Смотрит и улыбается. Улыбка была неправильной — слишком широкой для её лица, слишком… чужой.
— Ты не спишь, — сказала она.
— Нет.
— Хорошо. — Она перестала улыбаться. Лицо снова стало обычным.
— Пей.
Она протянула ему кружку с отваром. Он выпил, чувствуя знакомую горечь. Но сегодня в отваре было что-то ещё. Что-то, от чего язык онемел, а в голове зашумело.
— Что ты мне дала? — спросил он, пытаясь встать.
— Не бойся. Это для сна.
— Я не хочу спать.
— Хочешь, — она положила руку ему на лоб, и мир поплыл. — Спи. Утром поговорим.
Он проснулся от того, что её не было.
Очаг догорал, в лачуге было холодно. Нога болела, но терпимо. Он приподнялся на локтях и огляделся. Впервые за всё время он видел её жильё при свете — сером, болотном свете, который сочился сквозь мутное оконце.
Лачуга была пустой. Ничего лишнего: лежанка, очаг, деревянный стол, на котором стояла глиняная кружка. И больше ничего. Ни одежды, ни посуды, ни запасов. Только стены, очаг и она.
Но её не было.
Она вернулась под вечер. Вошла бесшумно, как тень, и он вздрогнул, хотя ждал её.
— Где ты была? — спросил он.
Она остановилась. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Там, — сказала она.
— Где?
— Там, — повторила она. И добавила: — Ты не спрашивай.
— Почему?
— Потому что если я отвечу, ты не захочешь здесь оставаться.
— Я и так не хочу. Я хочу уйти.
Она усмехнулась. Улыбка снова была неправильной — слишком широкой, слишком быстрой.
— Ты уже ушёл, — сказала она. — Ты не заметил? Ты ушёл, когда перешагнул границу. Там, где кончился снег.
— Что за граница?
— Между, — она села у очага, подбросила хворост. Огонь взметнулся, осветил её лицо. На секунду он увидел не женщину. Что-то другое. Что-то, что смотрело на него из её глаз. А потом снова стала женщиной. Обычной, постаревшей и усталой. — Не спрашивай больше. Всё равно не поймёшь.
Он не стал спрашивать. Но в ту ночь он не спал. Смотрел, как она сидит у огня, и думал о том, что она не человек. Или не совсем человек. И почему-то это не пугало его. Тянуло.
Это случилось по его подсчётам на двенадцатую ночь.
Он проснулся от того, что она стояла над ним. Стояла и смотрела. В темноте её глаз не было видно — только два провала, два чёрных колодца.
— Ты не спишь, — сказала она.
— Нет.
— Почему?
— Жду.
— Чего?
— Тебя.
Она молчала долго. Потом села рядом. Её рука легла ему на грудь — холодная, сухая.
— Ты не боишься меня, — сказала она. Не спросила — утвердила.
— А надо?
— Надо, — она наклонилась, и он почувствовал её дыхание — холодное, неживое. — Я не та, кем кажусь.
— Кто же ты?
— Ты узнаешь, — она провела пальцами по его щеке, и там, где она касалась, кожа немела. — Потом. Когда придёт время.
Она поцеловала его. Губы были холодными, как лёд. Но когда он обхватил её лицо ладонями, она стала горячей. Живой. Слишком живой. В ней было что-то дикое, первобытное, от чего у него темнело в глазах.
Потом она лежала рядом, и он чувствовал, как бьётся её сердце. Слишком медленно. Один удар в десять секунд. Или в двадцать.
— Что с тобой? — спросил он.
— Ничего, — она повернулась к нему. В темноте её глаза светились — тусклым, ровным светом, как угли в остывающем костре. — Я просто не здесь. Я всегда там. Даже когда здесь.
— Где там?
— Там, где ты меня оставил , — она говорила спокойно, будто о погоде. — Там, откуда я прихожу сюда. На время.
— Ты… — он запнулся. — Ты не человек?
— Была, — она усмехнулась. — Давно. Теперь я — то, что осталось. То, что ходит по границе.
— Зачем?
— Затем, — она села. В полумраке её силуэт казался чужим, нечеловеческим. — Затем, чтобы такие, как ты, не падали слишком глубоко. Чтобы возвращались и жили. Хотя бы некоторые.
Она встала, накинула на плечи тёмное, и направилась к двери.
— Не уходи, — сказал он.
— Должна, — не оборачиваясь. — Там зовёт. Оно всегда зовёт.
— Что зовёт?
Она обернулась. В дверном проёме её лицо было чёрным, безглазым, безротым.
— То, что живёт по ту сторону, — сказала она. — То, что я должна кормить. Чтобы оно не вышло сюда. Ты будешь не спокойным, и никогда не обретёшь равновесия с ним.
Дверь закрылась. Он остался один в темноте, слушая, как бьётся его собственное сердце. Слишком быстро. Слишком громко.
Она вернулась через три дня. Он сидел на крыльце, опираясь на палку. Нога почти не болела.
Она шла со стороны леса — маленькая, тёмная фигура на фоне чёрных стволов. Но когда она приблизилась, он увидел, что с ней что-то не так.
Она была бледной. Не просто бледной — белой, как снег. Под глазами залегли чёрные тени, губы потрескались, а глаза… глаза были пустыми. Мёртвыми.
— Что с тобой? — он встал, хромая, пошёл к ней.
— Ничего, — она прошла мимо, в лачугу. Но на пороге споткнулась, и он успел подхватить её.
Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Будто внутри неё ничего не было.
— Ты поела? — спросил он. — Ты вообще ешь?
— Иногда, — она усмехнулась, но усмешка вышла слабой. — Когда я здесь. Там я не ем. Там я — еда.
Он помог ей дойти до лежанки. Она легла, закрыла глаза. В свете очага её лицо было страшным — не из-за ран, не из-за худобы. А потому что оно было чужим. Будто она забыла, как быть человеком, и теперь с трудом вспоминала.
— Зачем ты туда ходишь? — спросил он.
— Затем, — не открывая глаз. — Что там, по ту сторону, сильнее меня. Если я не буду приходить, оно само придёт. Сюда. К тебе.
— Ко мне?
— К тем, кто переходит границу. Кто слишком далеко заходит. — Она открыла глаза. В них снова был свет — тусклый, далёкий. — Ты слаб и суть не перешёл. И не заметил. Когда свернул с лыжни. Когда пошёл на свет. Ты был уже там. Я тебя оттуда забрала. Ты не выдержишь, погибнешь.
— Откуда?
Она не ответила и закрыла глаза. — Спи. Завтра ты уходишь.
— Я не хочу уходить.
— Уходишь, — её голос был твёрдым, но в нём слышалась усталость. — Я держу тебя уже слишком долго. Оно заметило.
— Что заметило?
— Что я держу тебя, не отпускаю. Что я… — она замолчала. — Не важно. Завтра ты уходишь.
Он ушёл на рассвете. Она стояла на пороге, курила какую-то самокрутку, выпуская дым в серое небо.
— Вернусь, — сказал он.
— Не вернёшься, — она даже не посмотрела на него. — Граница закрыта. Я её закрыла. Для тебя. Ты слаб.
— закрыла? Как?
— Как умею, — она усмехнулась. — Не спрашивай. Всё равно не поймёшь.
Он хотел сказать что-то ещё, но она подняла руку.
— Иди. И не оглядывайся. Если оглянешься — увидишь то, чего не должен видеть.
Он не оглянулся. Но когда вышел на тропу, всё-таки обернулся через плечо.
Лачуги не было. На её месте стояли сосны. Чёрные, бесконечные, сомкнувшиеся за его спиной стеной.
Друзья нашли его на четвёртый день. Он вышел к зимовью сам — хромой, обмороженный, с пустыми глазами.
— Антон!— Денис бросился к нему. — Ты где был? Мы искали тебя! Думали, всё!
— Там, — сказал он.
— Где там? Ты с трассы ушёл? Заблудился?
— Ушёл, — он посмотрел на друга. В его взгляде было что-то такое, от чего Денис отшатнулся. — Набрёл на одну…
— На кого?
— Не важно, — Антон покачал головой. — Поехали.
Вечером они сидели в ресторане. Дорогой виски, жирная еда, громкий смех. Друзья травили байки, пили за спасение, хлопали его по плечу.
Антон сидел молча. Он смотрел на свои руки и чувствовал, как внутри пульсирует холод. Тот холод, который он принёс с собой из-за границы. Который не проходил.
Потом на сцену вышла певица.
Чёрное платье, идеальная укладка, макияж. Она улыбнулась залу и запела низким, хрипловатым голосом.
Антон поднял глаза и замер.
Это была она.
Та же фигура, те же скулы, тот же изгиб губ. Но глаза… глаза были пустыми. Стеклянными. Как у куклы.
Она пела, глядя куда-то в зал, и он видел, что она не настоящая. То, что стояло на сцене, было оболочкой. Хорошо сделанной, дорогой, но пустой внутри.
— Охуеть, какая баба, — сказал Серега. — Пойдём знакомиться?
— Не надо, — Антон не отрывал взгляда от сцены.
— Почему?
— Потому что это не она, — сказал Антон.— Это её оболочка. А она там.
— Где там?
Антон посмотрел на друга. В его глазах был страх. Не тот, что проходит после хорошего триллера. Настоящий. Древний. Тот, который живёт в крови и помнит, что по ту сторону тьмы есть что-то, чего нельзя называть.
— Там, — сказал Антон. — Где она всегда. На границе.
Там, где её оставили.
Он встал, бросил на стол деньги и вышел на улицу. Снег падал ему на лицо, таял, стекал по щекам.
Он знал, что вернётся. Что будет искать ту границу, ту черту, где кончается снег и начинается земля. Что будет стоять на ней и звать её. Она была нужна позарез, а он тогда не понял. Не понял. Ничего. #
Он также знал, что она не ответит.
«Граница закрыта». И когда она что-то говорила, это было законом. Тем, который нельзя нарушить.
Он стоял на морозе, смотрел на чёрное небо и чувствовал, как холод внутри становится сильнее. Как он заполняет его, пустого, ненужного, оставленного. Что он проговорён жить без любви. Навсегда.
А на сцене, за его спиной, пустая оболочка пела песню про то, где сосны ловят небо… И никто в зале не знал, что песня — это не песня. Это крик. Тот, который доносится из-за границы.
От той, кто осталась ТАМ.
Навсегда.
Мила Тумаркина
Специально для АВТОРСКОГО БЛОГА на CIGARTIME ©
БУДЬТЕ ПЕРВЫМИ! ВСЕ АНОНСЫ ПУБЛИКАЦИЙ — НА НАШЕМ TELEGRAM КАНАЛЕ
