Интернет-журнал CigarTime.ru представляет новый рассказ Милы Тумаркиной.
Мила — талантливый писатель, филолог и сценарист, чья проза находит отклик у самых разных поколений. Её тексты — это искренняя рефлексия о жизни, любви и человечности, написанная современным и понятным языком. Для нас особенно ценно, что Мила — настоящий знаток, поклонница сигар и колумнист авторского блога интернет журнала.
Мила Тумаркина
«ГРАНАТОВОЕ ВИНО»
Гранатовое вино в низком стакане было цвета древней крови — терпкое, густое, с горьковатым привкусом, который оставался на языке долго после глотка.
Она не планировала Баку. Просто утром, за три дня до сороковин, стало нечем дышать в собственной квартире, где мамино кресло ещё хранило форму тела, а на кухне пахло ванилью и сушёной мятой. Она открыла приложение, ткнула в первый рейс с красивым названием и через четыре часа уже шла по набережной, где маслянисто дышало Каспийское море.
Старый город встретил её узкими улочками, пахнущими пряностями и временем. Она зашла в первый попавшийся погребок — низкий сводчатый потолок, керосиновые лампы, хозяин с седыми усами, который молча поставил перед ней бутылку и этот самый стакан.
Вкус ударил в носоглотку, и вдруг — провал.
Она снова маленькая, ей лет шесть. Мама склоняется над кастрюлей, помешивая что-то рубиновое. «Это гранатовый соус, дочка. Твой папа любит». Папа ушёл, когда ей было двенадцать, но мама продолжала говорить о нём в настоящем времени ещё двадцать лет.
— Мам, а почему ты больше не вышла замуж?
— Зачем? У меня была настоящая любовь. Один раз — это навсегда.
В детстве она верила. В двадцать шесть — ненавидела за эту фразу. Потому что сама разбивалась об отношения, как о скалы. Мужчины, которые уходили, мужчина, который остался, но которого она не любила. В тридцать пять она перестала ждать. В сорок — перестала верить. А потом встретила, но… он ушёл, ничего не объясняя.
А мама верила до конца. И умерла с улыбкой, держа в руке выцветшую фотографию того самого, первого, который ушёл от неё сам, но для неё так и остался единственным.
Она сделала ещё глоток. Вино обжигало уже не горло — что-то глубже, там, где годами копилась ледяная кора.
— Мам, — прошептала она в полутёмный зал. Только шёпот вернулся к ней от каменных стен. — Как быть счастливой? Научи.
И вдруг — не голос, но ощущение: тёплая ладонь на её руке, сжимающей стакан. Пахнуло мамиными духами, блеснули в темноте сердоликовые мамины бусы, которые та не меняла сорок лет. Она закрыла глаза.
— Я думала, счастье — это когда всё правильно. Когда муж рядом, дом полная чаша, дети как на подбор. А потом поняла: счастье — это вот в этот самый миг не отказываться от того, что даёт тебе жизнь. Горькое гранатовое вино? Пей. Одну любовь на всю жизнь? Живи с ней, даже если её нет рядом. Ты одна? Ну и что. Посмотри, какой закат. Как пахнет море. Ты пьёшь сейчас то же вино, что пили царицы. Разве это не счастье?
Она открыла глаза. За окном погребка солнце садилось в Каспий, окрашивая воду в густой гранатовый цвет. Хозяин молча поднёс ей тарелку с кутабами и кусочком сыра. Ни слова не спросил, ни на что не намекнул. Просто сделал так, чтобы ей стало чуть теплее.
Она заплакала впервые за сорок дней. Не той стеклянной, ледяной слезой, которой плачут на похоронах — громко, истерично, чтобы все видели. А тихо, по-детски, уткнувшись в сложенные на столе руки. И сквозь всхлипы шептала:
— Спасибо… спасибо тебе…
На дне стакана осталась тёмная гуща. Она подумала: а ведь мама и правда была счастливее. Не потому, что у неё сложилось. А потому что она умела брать то, что даёт жизнь, и не требовать остального.
Она допила вино до капли. Встала. Расплатилась с хозяином, и тот, глядя на её мокрое лицо, сказал с лёгким акцентом:
— Хузур — это когда принимаешь всё, как есть. Поняла, девочка? Это ей-то, которой 50 плюс.
Она кивнула и вышла в бакинский вечер. Впервые за долгое время ей было не больно. На губах— вкус граната, соль морского ветра и тёплое мамино дыхание где-то у самого уха.
Она ещё не знала, как быть счастливой. Но она сделала первый шаг: перестала бояться счастья без сценария.
Она вышла из погребка, и Баку ударил ей в лицо — не пощёчиной, а поцелуем. Солёный ветер с Каспия нёс запах нефти, старого камня и почему-то жасмина. В городе, построенном на чёрном золоте, пахло цветами — это уже было первым уроком счастья: оно не ждёт, когда расчистишь место, оно прорастает сквозь асфальт и копоть.
Она брела по Ичери-Шехер, где каждый камень помнил больше, чем любая человеческая память. Девичья башня чернела в сумерках — тысячелетие одиночества, и никто не называет её несчастной. Её счастье в том, что она не обязана никому объяснять, зачем стояла здесь всё это время. Можно быть человеком, можно быть башней: просто быть, быть нужным самой формой своего существования.
Вдоль Крепостной стены горели фонари, и под одним из них женщина лет семидесяти торговала хурмой — кривой, неказистой, присыпанной белым налётом, как первая седина. «Бери, дочка, — сказала она по-русски, блеснув золотым зубом. — Такая сладкая, что зубы слипнутся…».
Надпись на ценнике твёрдо обещала: «Самый вкусный». Это было неправдой — где-то наверняка росла более совершенная хурма. Но счастье старушки, подумала она, именно в этом упрямстве: назвать свою кривую хурму самой вкусной и ни капли не сомневаться.
Она купила три штуки. Хурма оказалась действительно чудовищно сладкой, тягучей, как мёд из детства, когда мама поила её чаем с тимьяном и говорила: «Запомни этот вкус. Однажды ты будешь его искать».
Она тогда не поняла. Теперь поняла: мама учила её собирать счастье по молекулам. Не ждать большого взрыва — любви на всю жизнь, идеального замужества, признания. А ловить моменты, когда хурма лопается во рту мятой сладостью, когда ветер путает волосы, когда незнакомая старуха называет тебя «дочка» — и на секунду весь мир становится семьёй.
Она села на парапет у Приморского бульвара. Каспий в темноте казался не морем, а чёрной бесконечностью — будто смотришь в космос, только горизонт разрезан огнями нефтяных вышек. Они мигали, как пульс города: ровно, спокойно, без истерики. Город, который живёт чёрным золотом, не стесняется своей нефти. Не делает вид, что счастье — это что-то возвышенное, а грязь, деньги, базар — низкое. Здесь счастье не стыдливо. Оно может быть в жирном плове, в вине за два маната, в том, как таксист, узнав, что ты одна, говорит: «А у меня мама тоже одна. Я ей каждый день звоню».
И она вспомнила: у мамы не было ни одного дня, когда бы ей не позвонили. Мама была клеем— соединяла всех, кто рассыпался. Родственников, соседок, бывших коллег, даже ту продавщицу из хлебного, у которой умерла собака. Мама не знала, что она счастливая. Она просто жила, как дышала: клала кусочек себя в каждый звонок, каждую банку варенья, каждую историю «а вот я в твоём возрасте»…
«Как быть счастливой?» Она смотрела на огни Баку и вдруг подумала: вопрос неправильный. Счастье не рецепт, который можно выучить наизусть и потом повторять как мантру. Счастье — это способ быть в ладу с самим фактом, что ты существуешь. Мама не была счастливой в том смысле, какой вкладывают в это слово журналы и фильмы. У неё не было мужа, денег, карьеры. У неё была привычка — замечать. Замечать, как падает свет на листья фикуса. Как внук в три года сказал: «Бабуля, ты мой воздух». Что первый снег в этом году особенно пушистый.
Счастье мамы — это квинтэссенция любви. Не драма, не подвиг, не роман с одним героем на всю жизнь. А тонкое знание, что каждый человек, каждое мгновение, каждый гранатовое зёрнышко — уже достаточная причина для радости. Не нужно ждать, когда жизнь соберётся в красивую картинку. Сама попытка собрать пазл — уже счастье.
Она вспомнила свою «неудавшуюся любовь» — того мужчину, которого она боялась потерять и потеряла. На самом деле она не его боялась, а того, что ей придётся быть счастливой без сценария. Он был идеален на бумаге: читал философов, носил правильные ботинки, пах купленными ею духами. Но с ним нужно было быть счастливой по инструкции — длинные субботние завтраки, выставки, разговоры о Канте. Счастье по инструкции не работает, потому что настоящее счастье всегда нелегально. Оно врывается без спроса, когда ты в старом халате вдруг чувствуешь, что жизнь — это праздник, а не экзамен.
Она так и не пыталась вернуть мужа. И теперь думала: правильно сделала. Не потому что он плохой. А потому что счастье не терпит насилия. Его нельзя вымучить, выстроить, выписать.
Можно только однажды разрешить себе упасть в него, как в Каспий с парапета — страшно, но это единственный способ узнать, какая вода на вкус.
Она достала телефон. Написала себе в заметках: «Счастье — это не состояние, а разрешение. Не ждать, когда станет легко. Быть лёгкой в тяжести».
Ветер стал холоднее. Пора было возвращаться в отель, но она всё сидела, смотрела на нефтяные вышки, которые мигали, как маяки для тех, кто заблудился в себе. В Баку вообще всё построено на контрастах: древний камень и стеклянные небоскрёбы, восток и запад, горечь граната и его сладость. Город не выбирает. Город просто есть.
Может, счастье — это и есть такое «просто есть». Не объяснять себя. Не оправдываться перед прошлым. Не просить у будущего гарантий.
Она встала, отряхнула кардиган. В кармане лежала недоеденная хурма. Она достала кусочек, съела. Сладко до зубного скрежета.
— Мам, — сказала она в темноту. — Кажется, я начинаю понимать.
Ответа не было. Но ей показалось, что огни на вышках мигнули чуть теплее, чем обычно. Или просто ветер поменял направление. Но разве это не одно и то же?
Мила Тумаркина
Специально для АВТОРСКОГО БЛОГА на CIGARTIME ©
БУДЬТЕ ПЕРВЫМИ! ВСЕ АНОНСЫ ПУБЛИКАЦИЙ — НА НАШЕМ TELEGRAM КАНАЛЕ
