В 2026 году, исполнится 205-лет со дня рождения великого русского писателя, Фёдора Михайловича Достоевского.
9 февраля 2026 года, в день 145-й годовщины со дня памяти великого русского мыслителя и философа Фёдора Михайловича Достоевского, московский сигарный клуб VARVARKA III принял особенного гостя — праправнука писателя, Алексея Дмитриевича Достоевского, интервью с которым предлагаем читателям интернет-журнала CigarTime.ru.
— Алексей Дмитриевич, очень приятно, что вы нашли возможность прийти сюда, в самое сердце Москвы, на Варварку, где мы встречаемся в одном из самых центральных сигарных лаунжей нашей страны. Мне, как москвичу, это особенно дорого, ведь Фёдор Михайлович Достоевский родился именно в Москве. Кстати, многие об этом факте почти не знают или его забывают.
— Я всегда об этом напоминаю. Его место рождения – Москва, улица Новая Божедомка, переименованная в 1954 году в улицу Достоевского.
— Там сегодня находится музей вашего великого прапрадеда.
— Великолепный музей. К юбилею писателя они расширились, получили дополнительный этаж. Сейчас этот музей стал у нас чуть ли не центральным.
— Родители Достоевского были москвичами?
— Отец Фёдора Михайловича, Михаил Андреевич, в Москву приехал для обучения в Медико-хирургической академии, получается, по отцовской линии — он первый москвич. А, вот линия матушки, Марии Фёдоровны, урождённой Нечаевой, Нечаевы (по её отцу) и Котельницкие (по её матери), имеет весьма древнюю и знаменательную московскую историю.
Но, это отдельная, весьма содержательная тема. Серьёзный след в судьбе писателя и, вообще, Достоевских сестёр и братьев, оставила ветка московских купцов Куманиных. За московского купца первой гильдии Александра Александровича Куманина вышла замуж старшая сестра матери Фёдора Михайловича, Александра Фёдоровна Нечаева.
— Известный факт, что, достигнув успеха и славы в Санкт-Петербурге, Фёдор Михайлович хотел вернуться в Москву.
— Во-первых, у него был вполне конкретный, практический интерес. Под конец жизни возникла такая необходимость. Вообще, начало его творческой карьеры — когда он только-только оставил Инженерный замок (прим ред: Михайловский замок в Санкт-Петербурге получил своё название «Инженерный» в 1819 году, когда в здании разместилось Главное инженерное училище. Ранее это была резиденция Павла I) — было ознаменовано наследственными делами.
А позже возник вопрос с куманинским наследством. Куманины сыграли огромную роль в судьбе детей Достоевских. Старшие сыновья, Фёдор и Михаил, были уже устроены, но оставались ещё дочери. Всего в семье родителей Достоевского было восемь детей, и всем, так или иначе, помогали. Самого Фёдора Михайловича тоже часто поддерживали.
В Москве осталось наследство после смерти бездетной тётушки, шёл раздел имущества, и Фёдору Михайловичу было просто необходимо присутствовать при этом лично. Вот, как раз выше Куманиных я и упомянул.
Также стоит вспомнить его первые годы писателя в Даровом Каширского уезда (прим. ред.: ныне — Московская область), где прошло детство писателя. Это крошечное имение его отец, Михаил Андреевич, смог купить на свои скромные сбережения. Уйдя в отставку по болезни и не имея возможности практиковать ни в больнице, ни частным образом, он переехал туда и там же скончался. Смерть отца писателя, Михаила Андреевича Достоевского — это, вообще, отдельная и непростая история (прим. ред.: по официальной версии причиной стал удар, но ходили упорные слухи об убийстве крепостными).
Фёдору Михайловичу нужно было уединённое место — то, что мы сегодня называем «дачей», — куда можно было бы вывезти жену и детей, а самому отправиться на воды. Из-за болезни лёгких в климате Санкт-Петербурга ему было не выжить. В итоге «семейным гнездом» стала Старая Русса, но идея вернуться к истокам, в Москву или Подмосковье, всегда жила в нём. Эту параллель можно проследить и в «Идиоте», когда князь Мышкин едет в Москву именно по делам наследства. И московская линия романа там очень отчётливо прописана.
— Вы как-то рассказывали, что выбор фамилии «Мышкин» для героя не случаен.
— В русской сказке мышка — это медиатор, посредник между мирами. Есть известное выражение «растекаться мыслью по древу», но в оригинале стояло не «мыслию», а «мысью» — то есть белкой или мышкой. Она бегает между мирами: корни дерева уходят в землю, в мир мёртвых, крона тянется к небесам, к высшим силам, а ствол — это наше земное бытие. Мне кажется, фамилия князя Мышкина отсылает именно к этому.
— Это ваше предположение?
— Эта гипотеза требует глубокой разработки. В своё время я наткнулся на цикл лекций о русской сказке профессора Софьи Залмановны Агранович. У неё много интересного и про «курочку рябу», и про мышку в роли медиатора. Князь Мышкин в этом смысле фигура уникальная, он приходит из ниоткуда и уходит в никуда. В нашем мире он присутствует как бы отстранённо — его невозможно привязать к земной действительности, он явно принадлежит иному миру.
— Мы сейчас с вами курим. А ведь издревле сигарный дым тоже считался своего рода «мышью по древу». Табак рождается в земле, радует глаз своими листьями, но в виде дыма зажжённой сигары или трубки он устремляется к небесам. Многие люди творчества ценят этот процесс, находясь в условном «прожекторе», особой связи с чем-то возвышенным и идеальным.
— Я полностью согласен с этим образом.
— Вернёмся к московским местам Достоевского.
— С большим удовольствием. Если спуститься от Гостиного двора, где мы сейчас находимся, по Варварке обратно к Китай-городу, а потом чуть-чуть подняться и, не сворачивая к синагоге, пройти дальше и повернуть налево, то вы окажетесь у здания Исторической библиотеки (прим. ред.: Старосадский переулок, 9, строение 1). Она перестраивалась и достраивалась, но изначально это Куманинский дом — один из первых их домов в Москве. В нём даже сохранилась гостиная, в которой бывал Фёдор Михайлович.
Директор Исторической библиотеки — наш друг. Когда мы по линии ордена «Звезда Достоевского» устраиваем награждения в Москве, они всегда предоставляют нам площадку. Так что эти места мне очень близки и знакомы.
Кроме того, я же зачитывался Гиляровским, а его Москва — она здесь, совсем рядышком с тем местом, где мы сейчас находимся.
— А когда для себя вы, коренной житель Санкт-Петербурга, открыли Москву?
— Моя собственная Москва началась году в 1988-м, когда я снимался с моим отцом, к огромному сожалению безвременном ушедшем, Дмитрием Андреевичем, в фильме «Мальчики» у режиссёров Рениты и Юрия Григорьевых.
Рениту Андреевну мы похоронили в январе 2021 года. А её супругу, Юрию Валентиновичу, идёт уже девяносто четвёртый год. Он живёт здесь недалеко, в Романовом переулке. Супруги переехали туда, съехались, ещё в восьмидесятых. Это знаменитый дом, где проживали маршалы, тот же Будённый, академики, многие научные деятели. Весь фасад в памятных табличках. И вот Григорьевы умудрились там поселиться. Именно с Романова переулка, с этого дома, и началась моя Москва.
— Интересно, что совсем рядом с эти местом, в 1997 году — к 175-й годовщине со дня рождения писателя и 850-летию Москвы — перед зданием Российской государственной библиотеки был установлен памятник Фёдору Михайловичу.
— Да, это интересный факт.
— Расскажите, почему вы оказались именно в этом доме?
— Здесь я останавливался в процессе съёмок фильма. Григорьевы приняли меня, можно сказать, как сына. Так что вместо гостиницы я жил у режиссёров, в их квартире. Конечно, когда не проводились экспедиции, а шли павильонные съёмки на киностудии имени Горького. Бывало, Ренита посылает Юрия Валентиновича по магазинам пройтись, а я с ним «прицепом». И вот он идёт, и в такой лёгкой форме рассказывает мне историю старой Москвы.
— Если говорить об исторической Москве, то по сравнению с Санкт-Петербургом, её почти же не осталось!
— Зато палаты московские – подревнее будут. И потом, у меня всё-таки взгляд иногородца, отличный от тех, кто здесь живёт постоянно. Мне кажется, что здесь как-то органично сочетаются все эпохи, и сталинский классицизм, и брежневский модернизм, и высотки Нового Арбата из стекла и бетона. Кстати, пару лет назад в Музее архитектуры имени А. В. Щусева была шикарная выставка чёрно-белой фотографии на эту тему.
— Если говорить о сигаре «Достоевскiй», именной сигаре, созданной в честь вашей фамилии…
— Она стала моей первой сигарой в жизни. Благодаря Мише Пашаеву я открыл для себя этот удивительный мир. И, если бы не создание сигары «Достоевскiй», то совершенно точно, что это всё прошло бы мимо.
Уже следующим ярким шагом для меня стало посещение Погарской сигаретно-сигарной фабрики в день празднования её 110-летия. За это я очень благодарен руководству предприятия и лично его президенту Игорю Викторовичу Моисееву.
— Погар — это место, которое находится буквально в нескольких десятках километров от неспокойной границы. Не было опасения ехать туда в период ведения СВО?
— Опасения не было, хотя там действительно совсем не спокойно. Террористические акты с гибелью людей, к огромному сожалению, происходят — это ужасно.
А в те дни, помимо самого торжественного события, нам устроили замечательную камерную экскурсию по фабрике, которую провёл главный технолог Валерий Лёзный. Он постоянно был с нами, но при этом мы чувствовали себя более-менее свободно. Знаете, обычно, когда куда-то приезжаешь, и вечно не хватает личного времени.
Допустим, поехал на Кузбасс, первый раз, второй — и всё время встречи, встречи… А хочется по Кемерову погулять. Зайти в местное «Красное и Белое», постоять с фляжкой «Кизлярского» в свободной манере. А по Погару нам удалось пройтись в комфортном ритме, и с производством ознакомиться, и немного осмотреться вокруг.
— Все считают, что Достоевский — это писатель Санкт-Петербурга. А как вы считаете, какое место в жизни Фёдора Михайловича занимала Москва?
— Мне кажется, она была как отдушина. Либо он себе её как отдушину рисовал, но она таковой отдушиной не была. Достаточно вернуться к его наследственным делам.
— То есть всё было непросто?
— Совсем не просто. С него вся родня, какая была, тянула, как могла. Всегда ездят на том, кто даёт на себе ездить — это если по большому счёту. Фёдор Михайлович в этом плане был человеком, который отказать не мог. Но и брат его был точно таким же.
В своё время Михаил Михайлович, владевший сигарной фабрикой, тоже помогал Фёдору Михайловичу. Собственно, на его капиталы они свою основную мечту осуществили. Ведь Фёдор Михайлович и Михаил Михайлович друг другу поклялись в верности литературе на крови и костях Пушкина.
— Что значит — поклялись на костях?
— Год гибели, поэта нет. Когда их батюшка из Москвы увозил в возке для поступления в Инженерное училище… Это же 1837-й, год гибели Пушкина, которым они бредили. И в этом возке они поклялись ради памяти Александра Сергеевича никогда не бросать литературу. Фёдор Михайлович сказал: «Если бы не было траура по матушке, я бы носил траур по Пушкину».
Именно Пушкиным Достоевский свою творческую жизнь и заканчивает, и, что примечательно, в Москве.
Пушкинская речь 1880 года, посвящённая открытию памятника великому русскому поэту… а в феврале 1881 года Фёдора Михайловича не станет. Это было ошеломительно, речь производит фурор. Его несут на руках, венчают лавровым венком.
— То есть они с братом уехали из Москвы, стремясь творить во имя Пушкина, и Фёдор Михайлович вернулся уже один, но на крыльях успеха и в зените славы в Москву — на открытие памятника кумиру.
— Да, именно так!
— Жизнь как произведение…
— Вот именно.
— Как вы считаете, творческий человек, художник, литератор имеет особую судьбу?
— Он острее воспринимает все вот эти переходы. Так или иначе, он сам принимает решения, которые находятся под воздействием его реакций на определённые обстоятельства. Есть совершенно доказанный факт, что профессиональный художник различает гораздо большее количество оттенков цветов.
— Как музыкант — оттенков звуков?
— Практически. Правда, в музыке больше арифметики, математики, алгебры, а дальше идёт гармония. Потому что и то и другое — волна, по сути, сочетание волн. Мы тоже в определённом смысле каждый из себя – представляем волновое движение. Хотя бы – словами своей речи, тембром, поведением.
— Какое место в вашем мироощущении занимает Фёдор Михайлович?
— Я отношусь к Фёдору Михайловичу не как к прапрадеду — это достаточно сложно для меня в силу его величины и отдалённости по времени. Поэтому я для себя решил, как только уже научился хоть что-то решать, относиться к Фёдору Михайловичу, прежде всего, как читатель.
Так вот, для меня как для читателя — и это касается не только Достоевского — всегда было важно знать, а кто писатель был в жизни, что прошёл, что вынес, преодолел. Например, обратимся к Михаилу Александровичу Булгакову. Мне кажется, что очень много теряется из его текста, из его послания, если не знать, чем он жил. Как его жизнь ставила в те или иные обстоятельства, что с ним происходило.
А с Фёдором Михайловичем — это из ряда вон. Тем более на фоне достаточно спокойно живущих в достатке и признании его современников: того же Некрасова, Тургенева, Салтыкова-Щедрина. И, конечно, графа Алексея Толстого.
— Вы приводите имена людей того времени, которые могли себе позволить писать, и это занятие не было для них основным доходом?
— Абсолютно верно, эти люди могли существовать спокойно в своём писательстве. Фёдор Михайлович говорил, что он «пролетарий от литературы». Это всё из-за обстоятельств его жизни.
С чего началось его писательство? С отставки с военной службы. Он заканчивает весьма привилегированное учебное заведение — Инженерное училище, попасть в которое было непросто, и взятку батюшке пришлось лично платить. При том, что протекцию изначально обещали за обоих братьев, Михаил Михайлович туда всё же не попал, так как денег в итоге не хватило. Но в заключении написали «по здоровью», что довольно сомнительно. Братья были погодки, младшего Фёдора Михайловича взяли, а старшего Михаила Михайловича — нет.
— Но ведь ужасно обидно и непонятно, наверное, для его близких, что после всех усилий Фёдор Михайлович после окончания сразу уходит со службы.
— Я думаю, что внутри него выбор был мучительным. С одной стороны — на всю жизнь вперёд расписанная карьера. Служи исправно, получай чины, к чинам — ордена, к орденам — пансион. Его батюшка своим тяжёлым лекарским трудом выслужил три ордена: кавалер орденов Св. Анны 2-й и 3-й степени, Св. Владимира 4-й степени с правом ношения мундира Мариинской больницы для бедных. Он имел определённый пансион, так что когда бывало особенно трудно, всё-таки оказывалось на что жить.
— Он ведь мог совмещать службу с писательством. Зачем было настолько рвать перспективные связи, отказываться от материальных гарантий, от какой-то страховки на случай неудачи в литературе?
— Потому что для него существовало либо всё, либо ничего. Он прыгнул в писательство, даже ещё не зная, как к нему отнесутся. Мне лично кажется, что это нечто сродни болезни, когда ты не можешь не писать. Тот внутренний анализ и сопереживание всему происходящему, которые он в себе развил, не могли проявиться на службе инженера-фортификатора. Тем более что некая практика литературного творчества уже была. И Михаил Михайлович стишата пописывал, и Фёдор Михайлович сочинял роман из венецианской жизни.
И в какой-то момент Фёдор Михайлович понял: «Только это!». Писательство без инженерной службы ему казалось возможным, но инженерная служба без писательства — ну никак, «прятать неможно». Прежде чем явить своих «Бедных людей», первое произведение, Фёдор Михайлович долго его отделывал, трижды переписывал. Потому что именно этим он должен был себя заявить. И здесь уже — или пан, или пропал.
И он попал в десять из десяти. «Новый Гоголь явился!» — и оказался везде вхож, во все великосветские салоны. (Прим. ред.: Знаменитая фраза принадлежит критику В. Г. Белинскому, который произнёс её после прочтения первого романа Достоевского «Бедные люди» в 1845 году, высоко оценив талант начинающего писателя). И это для сына пусть заслуженного, но лекаря, было не только возвышающим, но и судьбоносным событием всей жизни.
— Откуда появился род Достоевских?
— Род Достоевских берёт начало из Западной Белоруссии. Потом, в силу обстоятельств, семья откочевала на нынешнюю Украину.
— Корни у семьи польские?
— Изначально корни татарские. Но вообще род Достоевских ведёт своё начало от шляхтича, крещённого Данилой, по прозвищу Ртище. Существует грамота 1506 года, где ему пинским князем жалуется дворянство и имение Достоево, что ныне в Белоруссии. Его дети носили фамилию Ртищевы-Достоевские, а внуки — просто Достоевские.
Род был священнический. Дед и прадед Фёдора Михайловича были сельскими священниками. Батюшка Фёдора Михайловича также учился в семинарии, должен был заменить отца в этом служении. В это время становится очевидным, что грядёт с Наполеоном страшная «заруба» и будет много раненых, а достаточного количества лекарей, военных врачевателей не имеется. В Москве открывается Медико-хирургическая академия, и издаётся высочайший указ: предлагать лучшим из семинаристов, оканчивающих курс, держать экзамен. Справившиеся с экзаменом отправляются на обучение «на казённый кошт».
Таким образом, батюшка Достоевского вместо карьеры сельского священника, передаваемой из рода в род, попадает в Москву на обучение. Потом служит пять лет с пехотным Бородинским полком в качестве полкового лекаря. А уже потом, выйдя в отставку, получает определение на Божедомку (прим ред: историческая местность в Москве, район улиц Дурова и Достоевского, известная с XI–XV веков окраина, где находились «убогие дома» — общие могилы для невостребованных. В XIX веке в этом месте появляется Мариинская больница).
Видя, насколько батюшка отдавал всего себя, воспитывая при этом многочисленное семейство, Фёдор Михайлович для себя другого пути не видел. Не то, что не с чего было барствовать — это было в принципе невозможно. И он действительно отдавал всего себя писательству.
— А его игровая зависимость?
— В то время весь наш писательский бомонд ездил в Баден-Баден и Хомбург играть в рулетку. Тот же Тургенев замечательно проигрывал там своих крепостных. Фёдор Михайлович отправился за границу в свадебное путешествие — они только-только повенчались с Анной Григорьевной. Изначально супруги планировали уехать всего на четыре месяца, но в итоге их пребывание в Европе затянулось на четыре с лишним года.
По сути, они бежали от долгов. Писатель был кругом должен. Он принял на себя обязательства внезапно умершего старшего брата и долги журнала «Эпоха». Он мог бы отказаться, объявив журнал банкротом, но, будучи человеком исключительной чести, взял всё на себя. Суммы были значительные — до тридцати тысяч, что по тем временам было огромными деньгами. Плюс он не стал пристраивать многочисленное семейство брата на «казённый кошт», а также взял их обеспечение на себя.
— Почему пришлось «бежать от долгов»?
— Бегство от кредиторов было вынужденным, ситуация сложилась жёсткая. Он уже успел отсидеть три дня в долговой тюрьме на Сенной площади в Санкт-Петербурге. Это здание с портиком сохранилось — оно находится аккурат напротив выхода из метро «Сенная площадь». Интересно, что об этих днях он вспоминал с благодарностью, ведь, благодаря заточению, у него появилось свободное время, и он наконец-то смог спокойно прочитать то, что давно себе наметил.
При отъезде за границу был такой же расчёт на возможность работать боле менее спокойно. Дома, в силу упомянутых причин, спокойной работы не предвиделось. Писательство было единственным источником дохода.
При этом издатели тоже были людьми довольно суровыми. Пользуясь его нуждой, они ставили тяжёлые условия и платили мизерные гонорары, зная, что он всё равно не откажется. Книги тогда практически не выпускались — издавались литературные журналы, и все романы печатались частями. Одна глава уже опубликована, вторая переписывается набело, третья только пишется в черновую.
— И при этом он играет…
— Если говорить о рулетке, то, Фёдор Михайлович был человеком страстным. Кстати, каким был и мой отец, Дмитрий Андреевич Достоевский — пламень! И рассказ о его судьбе достоин отдельного повествования.
А у Фёдора Михайловича была, как мне кажется, отчасти маниакальная, идея выиграть разом и закрыть все долги. Ему практически это удавалось, но он не мог остановиться. Та «система», которую он для себя разработал, была скорее психологической, ведь никакой работающей системы в рулетке не существует. И это не было блажью — это было отчаянное желание, доходившее до крайности. Как только в руках появлялось несколько талеров, сразу возникал вопрос: «А вдруг именно они решат мою судьбу? И мы с Аней не будем больше мыкаться по сырым немецким меблирашкам, а сможем наконец-то вернуться в Петербург и рассчитаться со всеми этими гадами».
— Бывали моменты, когда он был близок к выигрышу?
— Такие моменты случались, как и бывали огромные проигрыши. Но однажды, дойдя до края, он отрезал всё это раз и навсегда. Стоит отметить, что и эту свою страстность Фёдор Михайлович в итоге перенаправил сугубо в литературный труд.
— Но эта его вера в чудо и в себя — она потрясающая.
— Вера в себя — прежде всего. В его жизни сошлось много удивительных вещей. Во-первых, обстоятельства, которые его не сломили, — ведь он стоял буквально на эшафоте! Он был во второй тройке и ждал, когда расстреляют первых троих.
— Это же был чудовищный психологический слом.
— Именно так. Великий князь Михаил Павлович, брат императора Николая I, изначально задумал всё как спектакль. Это было дико и жестоко. Всё готовилось в строжайшем секрете, и было разыграно абсолютно правдоподобно. О том, что это лишь инсценировка, не знал практически никто, не говоря о потенциальных исполнителях и осуждённых, приговорённых к казни. Опыт мучительного ожидания смерти, длившийся около 22 минут, писатель помнил всю жизнь.
Это нашло отражение и в творчестве писателя. Достоевский ставит своих героев в абсолютно крайние обстоятельства, роняя их в бездны падения и вознося к заоблачным высотам, но он и сам осмысленно проходил этот путь вместе с ними. И при этом сумел остаться в здравом уме.
При этом он продолжал тянуть всё на себе, пока его со всех сторон его беззастенчиво обманывали, пользуясь доверчивым нравом Фёдора Михайловича.
И стоит сказать, что за все его мучения Анна Григорьевна появилась в его жизни как ангел — именно в тот момент, когда бесы его готовы были разорвать на куски. Она, будучи наполовину шведкой, Мильтопеус по матери, быстро и чётко всё систематизировала, привела в порядок дела, наладила быт.
— Алексей Дмитриевич, в семье Достоевских мужчины всегда курили, и табак, как мы знаем, часто занимал особое место. А с вами лично происходило что-то необычное, удивительное, связанное с фамилией Достоевский и табаком?
— Случались. Одна из историй произошла во время моей поездки в Индию. Находясь в командировке, мы с женой решили устроить себе небольшую прогулку по Дели. Точнее, поехали на «Мейн-базар», чтобы побродить по блошиному рынку, по развалам. Нагулялись вдоволь, потратили всё, что было с собой, вышли — и тут мне нестерпимо захотелось курить. Но в толпе делать это как-то неудобно.
Мы свернули на какую-то улочку, я достал трубку и закурил. Вдруг какой-то индиец очень интересного, даже маргинального вида с большим почтением начал о чём-то активно меня спрашивать, указывая на трубку. Я заговорил с ним по-английски; он пытался отвечать, но на очень ломаном языке. Я сказал ему: «I smoke tobacco, pipe tobacco». Достал коробочку с погарским трубочным табаком, который я предпочитаю, открыл её, дал понюхать и даже высыпал ему щепотку на ладонь. Он внимательно разглядел табак и вернул его мне с почтением, но с явным недоумением в глазах. Сценка на этом закончилась, и мы пошли дальше.
Эту встречу краем глаза наблюдал другой прохожий, который вскоре обратился ко мне.
— Ты его не понял: он думал, что ты — Баба, человек, достигший просветления, — сказал он. — Подумал, что в трубке у тебя гашиш.
Я объяснил, что табак у меня обычный, трубочный. Мы разговорились, и на вопрос «Откуда приехал?» я ответил, что из России.
— Дост! — воскликнул он.
— Что это значит? — спросил я.
— Значит «друг»! Останови любого прохожего на улицах Дели, скажи, откуда ты, и 90 процентов людей, услышав, что ты из России, сразу скажут: ты — «дост», друг. Я ответил, что, конечно же, я друг и, безусловно, тоже «дост», так как моя фамилия — Достоевский.
Вот такое первое слово на хинди я узнал, наслаждаясь русским табаком в далёкой индийской столице.
Вопросы задавал Дмитрий Грибов
Специально для CIGARTIME ©
БУДЬТЕ ПЕРВЫМИ! ВСЕ АНОНСЫ ПУБЛИКАЦИЙ — НА НАШЕМ TELEGRAM КАНАЛЕ
